3. Новосильцева. Исчезнувшая среди старообрядцев (окончание)


Типичный дом сибирской старообрядческой семьи

С каждым днём Новосильцева засиживалась на солнце всё дольше, ощущая в груди летящую радость. Над цветами гудели отряды пчёл – семья держала дюжину ульев, только для себя – белый фабричный сахар считали вредным для здоровья. В небольшом пруду за пределами двора озабоченно переговаривались гуси. В свинарнике хрюкали шесть свиней, в коровнике на рассвете требовали внимания три громадные симментальские коровы цвета кофе с молоком. К ним со всех ног мчалась Гашка, растрёпанная со сна, или её старшая сестра Мария. Ещё три дочери у Потаповых, но с ними Новосильцева не познакомилась, потому что жили они у мужей и только изредка приходили навестить родителей и помочь по хозяйству.

Мария и Гашка несли в хлев цинковые вёдра с тёплой водой и чистые полотенца – мыть коровам вымя перед дойкой. А оттуда тащили по ведру желтоватого молока – на кухню, к сепаратору, который вертела Соломонида. Время от времени она зачерпывала сливки деревянной ложкой и придирчиво стряхивала – не слишком ли быстро стекают.

И сливки, и творог, и ряженка шли только на стол. Раньше Потаповы вывозили молочное на рынок, но чехи ограбили – увели четырёх коров и пятерых лошадей и почти всех овец. Из тридцати овец остались пять, к ним три коровы и три лошади – пожилые кобылы Мушка и Красотка и престарелый мерин Хитрец.

Оказывается, кержаки Потаповы до набега чехов держали и небольшую ферму на берегу пруда, разводили диковинных для Сибири болотных выдр – нутрий. Но чехи и нутрий расхватали, правда, несколько грызунов не дались им в руки, убежали.

– Так это я, значит, с вашей зверюгой на реке столкнулась! – догадалась Новосильцева. – Она на меня напала. Значит, сбежала.

– И пусть. Страшные, – призналась Гашка шёпотом. – Зубы у них – жуть. Смотрит на тебя – счас так и кинется в морду, нос откусит. Тут я на чехов не в обиде. А вот токарню они разваляли – варнаки! Все станки украли, даже лестрическую машину! Станцию. Лектрическую.

– Электростанция? Откуда у вас может быть электростанция? – удивилась Новосильцева.

– Тятька и Никишка поставили. Зятья приходили помогать. Речка-от недалеко. Оне на колесо мельничное динаму наладили, от неё лектричество крутилось. Станки токарные вертело. Тятенька и зятья разную посуду точили, а мы раскрашивали в узоры золотом и лаком. За нашей посудой даже из Самары купцы приезжали. А теперь – всё, нет лектричества. Тятька свет лектрический и в доме наладил, теперь при свечках да на керосине сидим.

Целый день до вечера по двору мелькали сарафаны Гашки и семнадцатилетней Марии, которая после исчезновения Варвары панически боялась выходить на улицу, а при виде любого военного мундира пряталась в доме. Свой мундир Новосильцева теперь не надевала. Её переодели в гашкин свежий, хоть и немного полинявший сарафан, в простую полотняную сорочку. Отдала Гашка и свой белый плат, который всё время сползал Новосильцевой на затылок.

Зятья к Потаповым приезжали часто, нередко с жёнами. Они кланялись Новосильцевой издалека – в пояс, снимая картузы, но с разговорами не приставали, и она держала себя скромно, как и положено у старообрядцев. Наёмных работников у Потаповых не было.

В один из вечеров Абрам Иосифович неожиданно спросил Новосильцеву:

– Мёрзнешь в бане?

– Нет, не мёрзну… – почему-то испугалась она.

– Мёрзнешь. Холодеет, осень близко. В избу перейдёшь. Оружье в дом не неси – грех.

Пришлось Новосильцевой спрятать пистолет и патроны в бане, Никифор устроил тайник.

В светёлке она заняла маленькую комнату с единственным окном на деревенскую дорогу. К общему столу Потаповы её всё-таки не сажали, еду носила Гашка прямо в светёлку, в посуде для чужих.

Нигде в европейской России Новосильцева не видела таких крестьянских домов, как у Потаповых. Уж избой-то их дом точно не назвать. Срублен из вечной лиственницы, на два этажа. Восемь комнат, каменная подклеть, где можно ходить во весь рост. Дощатые полы окрашены дорогой фабричной краской. Стены изнутри оштукатурены, и на каждой – яркие, хоть и примитивные, картинки на деревенские сюжеты или сказочный орнамент.

К дому примыкали хозяйственные постройки – огромный хлев, конюшня, сеновал, двухэтажный овин с печью для сушки снопов, овчарня. Крепкие стены, утеплённая крыша. Староверам нет нужды брать скотину в дом даже в сорокаградусные морозы, когда трещат и раскалываются деревья. А в сёлах европейской России крестьяне даже при небольших морозах часто вынуждены заводить скотину в избу, превращая её в скотный двор.

Потаповы жили выселком. Раздольное, названное чехами Новой Прагой, было в двух верстах, сплошь старообрядческое село. Рассказывала Гашка, что дом у Потаповых не самый лучший и хозяйство не самое большое. И всё равно, Новосильцева поражалась, насколько жизнь и быт старообрядцев отличались от жизни подавляющего большинства русских крестьян в Центральной и даже Южной России – в Малороссии с её чудесным мягким климатом и жирным чернозёмом. Но даже крестьяне-малороссы и мечтать не могли о таких громадных, удобных двухэтажных домах, а уж об электричестве и подавно.

Почти вся крестьянская Россия жила так же убого, тяжело и беспросветно, как и полтысячи лет назад, Особенно недоумевала Новосильцева, вспоминая крестьянство Малороссии, где не знали ни лютых морозов, когда земля промерзает на три метра вглубь, ни страшной летней жары континентального климата, ни беспощадного осенне-весеннего гнуса. И избы в благословенных южных краях почти все с земляными полами, хаты сложены из самана – сырого глиняного кирпича, смешанного с соломой. Крыты тоже соломой, иногда камышом. У Потаповых дом был под железом, в деревне – больше под берёзовой дранкой, но есть даже черепичные крыши.

Что уж говорить о Псковщине, где крестьянин половину зимы кормит скотину сеном, а потом до весны – соломой с крыши.

Или в Смоленских краях, где большинство крестьян ест хлеб «пушной» – пополам с мякиной, отчего крестьянские дети страдают кишечными болезнями и многие умирают в раннем возрасте.

Или в Тульской губернии, где, как почти и по всей России, голод, точно по расписанию, повторяется один раз в пять лет, и трупы умерших, распухших от голода валяются по обочинам дорог. На этих же дорогах – полицейские или даже армейские заслоны не пропускают голодающих в города, где люди ищут спасения от голодной смерти.

Теперь Новосильцева поняла, что имел в виду Лев Толстой, когда говорил: для тульского крестьянина неурожай не тогда, когда не уродила рожь или пшеница. А когда не уродила лебеда! Ибо ядовитая лебеда для крестьянина – главный продукт, без которого нет хлеба. «На границе Ефремовского и Богородицкого уездов, – писал Лев Толстой о голоде 1890-х годов, – положение худо. Хлеб почти у всех с лебедой... Если наесться натощак одного хлеба, то вырвет. От кваса же, сделанного на муке с лебедой, люди шалеют».

В это время эшелоны и пароходы с превосходной русской пшеницей шли из крупных, в основном, помещичьих хозяйств на продажу в Европу. Россия, не способная справиться с регулярным и постоянным голодом, была самым крупным продавцом пшеницы и ржи. Голодающая Россия не только Европу заваливала дешёвым хлебом, она даже до Америки дотянулась, время от времени вызывая кризис на американском хлебном рынке. Излишки зерна помещики перегоняли в водку и продавали через густую сеть распивочных и еврейских шинков, спаивая русского мужика и выжимая из него последние гроши.

По крайней мере, три важнейших причины достатка староверов и бедности большинства крестьян в России и Зауралье стали Новосильцевой ясны.

Главная -- морально-религиозная. Для старообрядца труд не проклятие, не наказание Божье за первородный грех Адама и Евы. И даже не способ существования. А прежде всего, исполнение важнейшей Божественной заповеди, возвышающей человека и открывающей ему путь к жизни вечной: Господь сам трудился шесть дней в неделю, на седьмой отдыхал. То же и человеку заповедал. Труд – религия старообрядца, ежедневная молитва, связывающая с Богом, путь к спасению.

Помимо того, Потаповы вели хозяйство по науке. Рядом с книгами духовного содержания на полках у них стояли выпускаемые министерством земледелия брошюры «В помощь аграрию» – о современных методах обработки почвы, о племенном животноводстве, о разведении пчёл, о садоводстве и огородничестве...

И ещё одно, огромное преимущество старообрядцев перед остальным православным крестьянством - чисто экономическое.

По закону, ещё с екатерининских времён, старообрядцы платят все налоги в двойном размере. Но они не платят государству самый большой, самый разорительный и губительный налог – налог водкой.

Крепкий алкоголь проник в Россию во времена Ивана Грозного, рецепт приготовления спирта из чистого зерна подарили русским католические монахи. До этого тысячу лет Русь пила только слабоалкогольные напитки – медовуху, пиво, квас - и только по праздникам..

Поначалу спирт использовался как врачебное средство и продавался только в аптеках. Но очень скоро выяснились его наркотические свойства. В массе своей русский человек, особенно с примесью финно-угорских генов, из-за физиологических особенностей организма беззащитен перед крепким алкоголем. У большинства русских, равно как у ирландцев, норвежцев и шотландцев и, особенно, финнов и эстонцев, печень не вырабатывает достаточно пептидов, разлагающих алкоголь на углекислоту и воду. Поэтому привыкание к алкоголю быстрое и роковое -- часто непреодолимое. Пьющий по-чёрному мужик за шкалик отдаст всё.

И сметливые бояре подсказали царю-батюшке Иоанну Васильевичу замечательный способ наполнять казну – «пьяными» деньгами. Тогда и появились первые «царёвы кабаки» с двуглавыми орлами на вывесках. Часто право торговать водкой казна продавала частникам. Те клялись не утаивать от власти доходы и на том целовали крест. Потому так и назывались – целовальники. Правда, нередко откупщики обходились без целования креста, поскольку исповедали другую религию – чаще всего иудаизм.

Однако прошло не так много времени, и повальное отравление народа натолкнулось на глухое, потом открытое и яростное сопротивление самого народа. Силу ему дала вера. Именно она в дониконианские времена спасала большинство податного населения от алкогольного самоистребления.

Дореформенная Русская православная церковь сыграла огромную роль в спасении народа: объявила употребление водки и табака смертными грехами.

Но в 17-м веке, после раскола, новая церковь запреты водку и табак постепенно сняла. Пьянство стало возвращаться в русскую деревню, в казну опять потекли лёгкие «пьяные» деньги.

Только староверы остались несокрушимо твёрдыми поборниками абсолютной трезвости. Полностью запретили себе крепкий алкоголь и табак. Пиво кое-где варили – несколько раз в году, по праздникам.

И даже петровские реформы, которые сопровождались зверскими способами выкачивания денег из податных, не смогли превратить Россию в страну алкоголиков. А государственное преследование старообрядцев только укрепило их дух и традиционный, не оскверняемый водкой и табаком образ жизни.

Старообрядца легко узнать в толпе: мужчины высокие. сильные. Даже у седобородых моложавые лица. Женщины им под стать, в большинстве красивые, легко рожают, младенцев вскармливают до года исключительно грудным молоком. В «мирской» же крестьянской России детей отлучают от груди очень скоро, максимум через месяц – мать должна работать на барина, как правило, четыре-шесть дней в неделю. Молоко у неё сгорает, основной пищей младенца становится жёваный хлеб, здоровье народа губится с младенчества. Потому-то большинство крестьян в России – низкорослые, худые, с гнилыми зубами, нередко с признаками кретинизма.

И всё же долго царская власть не решалась сделать пьяные деньги главным поступлением в казну. Вплоть до восшествия на престол Николая Второго. В недобрый час царь назначил главой правительства будущего графа Сергея Витте, которому не давал покоя реформаторский зуд.

Сергей Юльевич Витте остался в истории не только графом «Полусахалинским» – так его прозвали, когда в Портсмуте на переговорах с японцами по итогам войны Витте Юльевич неожиданно сделал японскому императору подарок – южную половину острова Сахалин, богатую углём, нефтью и другими сокровищами недр. Японцы были поражены - поначалу они и не заикались о Сахалине.

Но прежде всего, Витте прославился своей «золотой реформой». Смысл её был в привязке бумажных денег к золотому эквиваленту. В любом банке ассигнации свободно менялись на золото. То есть рубль стал конвертируемым, не просто свободным в обороте, а суперсвободным. До сих пор лукавцы от экономики считают «золотую» реформу Витте образцом государственной мудрости. Как же, рубль стал котироваться во всех зарубежных банках! Но твёрдая валюта при незащищённом внутреннем рынке всегда открывает путь к интервенции и к относительно мирному захвату страны иностранцами - к массовому импорту товаров и капитала. И к удушению собственной промышленности.

Внутренний рынок Российской империи широко распахнулся для завоевателей. Большая часть заводов и фабрик, крупные сельскохозяйственных производства были собственностью иностранцев, которые вывозили огромные доходы за рубеж. А свободный обмен рубля на золото в итоге обернулся тем, чего и следовало ожидать - золото мощной рекой и так же свободно потекло из России.

К началу 1915 году покупательная способность рубля катастрофически упала, золотой рубль на чёрном рынке сначала шёл за 20 рублей ассигнациями, потом за 200, скоро реальная стоимость казначейских билетов опустилась до 30 копеек за рубль. Золотая, серебряная и даже медная монета совсем исчезла из оборота. Но и бумажных денег не хватало, экономика была обескровлена.

И тогда правительство бросилось выпускать бумажные деньги в огромных объёмах, без ограничений, чем спровоцировало чудовищную инфляцию и безумный рост цен – уже в 1916 году Петроград голодал. Дошло до того, что взамен металлических денег Госбанк и казначейства постановили использовать почтовые марки, на которых печатали: «Имеют хождение наравне с разменной серебряной монетой».

От фальсификаций марки защищены не были. Поэтому не только в провинции, но даже в столице, под носом у Департамента полиции, частные типографии тайно печатали деньги-марки сколько душа пожелает.

Мало того, фальшивые русские марки стала выпускать Германия. Правда, в качестве оружия информационной войны. На оборотной стороне фальшивой марки немцы

печатали: «Имеет хождение наравне с банкротом серебряной монеты».

В разгар войны финансовая система империи рухнула, утянув за собой всю экономику[1] - промышленность, сельское хозяйство, транспорт. Таким оказался отдаленный результат гениальной «золотой» реформы.

Однако самой важной реформой графа Витте стала не «золотая», а алкогольная.

Именно он воскресил «пьяный» бюджет в полном объёме. Была введена монополия государства на продажу крепких напитков. Отныне все доходы от водки в виде акцизов, прямых и косвенных налогов пошли в казну. Царской власти стало очень выгодно истреблять собственное население.

Неожиданно Россия, прежде всего, крестьянская, ответила на «пьяную» реформу мощными протестами. Не только деревни, крестьянские общины, а даже целые уезды добровольно отказывались от употребления водки, и полностью запрещали её продажу на своих территориях.

Власть ответила жестокими репрессиями – арестами, массовыми порками населения. Пороли всех без разбору – вплоть до стариков, женщин и детей и даже священников. Самых активных вешали без суда и следствия.

Народное сопротивление было подавлено. И только старообрядцы, как всегда, устояли перед очередными зверствами царской власти. Хотя и в их среде начался процесс «обмирщения» – некоторые, в основном, столичные богачи, понемногу приобщались к мирским обычаям - к европейскому платью, пили вино и даже курили. И всё равно, в массе своей староверы остались носителями лучших качеств русского народа – религиозного трудолюбия и здорового образа жизни. Мало того, старообрядцы стали хранителями русского генофонда - строжайше запрещались браки между родственниками, вплоть до восьмого колена. В отличие от династических и аристократических семейств, где в ходу браки между двоюродными братьями и сёстрами, хотя даже Русская православная церковь такие браки запрещала. Впрочем, запреты не спасли династию от нарастающего кретинизма.

-- Неужели у вас и бедных нет? И нищих? - спрашивала Новосильцева.

– Не-е, бедные у нас бывают, я слыхала от людей, – отвечала Гашка. – Сама не видела. А про нищих ничего не знаю.

– А воровство?

– Попадаются. Так с крадунами у нас быстро!

– Руки отрубаете?

– Ещё чего! – возмутилась Гашка. – Верно, у вас, у московских, отрубают. У нас по-другому.

– Как же?

– Попадётся кто на воровстве, тогда собирают всю деревню. Каждый подходит и говорит вору: «Отрекаюсь от тебя, злодей, навечно!» Потом, коли возраст у крадуна подходящий, сдаём его вашему царю в солдаты. А ежели возраст не подходит, староста пишет бумагу царскому начальству, вся деревня её подписывает. И по той бумаге вора ссылают на край Сибири, а то и дальше – на Сахалин. Так всегда делали, – уточнила Гашка. – Теперь не знаю как. Нонче другие напасти вылезли из преисподней - чехи, белые, зелёные всякие…

– А красные?

– Красных у нас нету. У нас - партизаны, свои, – шёпотом сказала Гашка. – В других краях, слыхать, есть и красные партизаны. Про наши не скажу.

– А что Варвара?

– Ищем. Никеша с Серёнькой ищут. Какую неделю, да толку-то...

И ещё один важный вывод сделала Новосильцева из своих наблюдений.

«Мирские» русские, в массе своей, – народ со слабым чувством национального единства. У старообрядцев, наоборот, необычайно сильны солидарность, взаимовыручка и доверие друг к другу. Как у евреев, а, может, и посильнее. Но, в отличие от евреев, давать деньги в рост староверы считают непростительным грехом. В делах со своими обходятся без письменных договоров и обязательств, несмотря на поголовную грамотность. Всё на честном слове. Обмануть своего или украсть старообрядец может только раз в жизни.

Постепенно Новосильцева втягивалась в хозяйственные работы на подворье. Сначала ей доверили собирать яйца в курятнике, потом давать лошадям сено и овёс, гонять гусей на выпас. Скоро Гашка научила её доить корову, и Новосильцева была в восторге, когда надоила первое своё ведро.

Вскоре Гашка и Мария наладились квасить капусту. Пришла помогать старшая сестра Акулина, беременная на седьмом месяце. Позвали и Новосильцеву.

– Все в округе капусту тяпками рубят. А Тятька вона что наладил, – сообщила Гашка, показывая специальный лоток с косыми ножами.

Чуть оробев, Новосильцева взяла небольшой кочан, положила в лоток. Осторожно провела захрустевшим кочаном по ножам – в бочку посыпались тонкие полоски, запахло капустным соком. Руки задачу поняли, Новосильцева осмелела – и капуста затрещала.

Семья ржевского старообрядца В. Селиванова на заготовке капусты

К вечеру наготовили четыре больших бочки. Нашинковали моркови, антоновских яблок, ещё накидали в каждую бочку клюквы и брусники, засыпали каменной солью, перемешали.

Отдыхать сели на лавку у клумбы. На закате цветы пахли особенно сильно.

– И не сказать, что ты из барских, – заметила беременная Акулина. – Сноровистая, умеешь.

– Я мало что умею, – скромно ответила довольная собой Новосильцева, не в силах пошевелиться от усталости. – Но учусь быстро.

– Из пистоля палить? – ехидно поинтересовалась Гашка.

– Ещё сестрой милосердия служила, когда в Германии жила, - невозмутимо продолжила Новосильцева. - Авто поведу, коня оседлаю. Даже в монахинях побывала.

– Да какая с тебя монашка! – возмутилась Гашка, вытаращив глаза. – Монашка с пистолем, знат? Ну, вы, московские!..

– Споём, что ль? – перебила её Мария. – Гашка, зачинай! Нашу, про батюшку Аввакума.

Гашка кивнула, помолчала, собираясь, и тоненько, чуть дрожащим, но чистым и наполненным голосом завела: