3. Новосильцева. Исчезнувшая среди старообрядцев (окончание)


Типичный дом сибирской старообрядческой семьи

С каждым днём Новосильцева засиживалась на солнце всё дольше, ощущая в груди летящую радость. Над цветами гудели отряды пчёл – семья держала дюжину ульев, только для себя – белый фабричный сахар считали вредным для здоровья. В небольшом пруду за пределами двора озабоченно переговаривались гуси. В свинарнике хрюкали шесть свиней, в коровнике на рассвете требовали внимания три громадные симментальские коровы цвета кофе с молоком. К ним со всех ног мчалась Гашка, растрёпанная со сна, или её старшая сестра Мария. Ещё три дочери у Потаповых, но с ними Новосильцева не познакомилась, потому что жили они у мужей и только изредка приходили навестить родителей и помочь по хозяйству.

Мария и Гашка несли в хлев цинковые вёдра с тёплой водой и чистые полотенца – мыть коровам вымя перед дойкой. А оттуда тащили по ведру желтоватого молока – на кухню, к сепаратору, который вертела Соломонида. Время от времени она зачерпывала сливки деревянной ложкой и придирчиво стряхивала – не слишком ли быстро стекают.

И сливки, и творог, и ряженка шли только на стол. Раньше Потаповы вывозили молочное на рынок, но чехи ограбили – увели четырёх коров и пятерых лошадей и почти всех овец. Из тридцати овец остались пять, к ним три коровы и три лошади – пожилые кобылы Мушка и Красотка и престарелый мерин Хитрец.

Оказывается, кержаки Потаповы до набега чехов держали и небольшую ферму на берегу пруда, разводили диковинных для Сибири болотных выдр – нутрий. Но чехи и нутрий расхватали, правда, несколько грызунов не дались им в руки, убежали.

– Так это я, значит, с вашей зверюгой на реке столкнулась! – догадалась Новосильцева. – Она на меня напала. Значит, сбежала.

– И пусть. Страшные, – призналась Гашка шёпотом. – Зубы у них – жуть. Смотрит на тебя – счас так и кинется в морду, нос откусит. Тут я на чехов не в обиде. А вот токарню они разваляли – варнаки! Все станки украли, даже лестрическую машину! Станцию. Лектрическую.

– Электростанция? Откуда у вас может быть электростанция? – удивилась Новосильцева.

– Тятька и Никишка поставили. Зятья приходили помогать. Речка-от недалеко. Оне на колесо мельничное динаму наладили, от неё лектричество крутилось. Станки токарные вертело. Тятенька и зятья разную посуду точили, а мы раскрашивали в узоры золотом и лаком. За нашей посудой даже из Самары купцы приезжали. А теперь – всё, нет лектричества. Тятька свет лектрический и в доме наладил, теперь при свечках да на керосине сидим.

Целый день до вечера по двору мелькали сарафаны Гашки и семнадцатилетней Марии, которая после исчезновения Варвары панически боялась выходить на улицу, а при виде любого военного мундира пряталась в доме. Свой мундир Новосильцева теперь не надевала. Её переодели в гашкин свежий, хоть и немного полинявший сарафан, в простую полотняную сорочку. Отдала Гашка и свой белый плат, который всё время сползал Новосильцевой на затылок.

Зятья к Потаповым приезжали часто, нередко с жёнами. Они кланялись Новосильцевой издалека – в пояс, снимая картузы, но с разговорами не приставали, и она держала себя скромно, как и положено у старообрядцев. Наёмных работников у Потаповых не было.

В один из вечеров Абрам Иосифович неожиданно спросил Новосильцеву:

– Мёрзнешь в бане?

– Нет, не мёрзну… – почему-то испугалась она.

– Мёрзнешь. Холодеет, осень близко. В избу перейдёшь. Оружье в дом не неси – грех.