Наследство последнего императора-3. Ледяной ад

1. Новосильцева. На пути в Ледяной ад 

 

 Так выглядела Евдокия Новосильцева в 1918 году

 

СОЛДАТСКИЕ  руки подхватили Новосильцеву. Она ощутила  под ягодицами чужие ладони, широкие, как садовые лопаты, и  взмыла вверх, почувствовав себя  пушинкой. Под смех и шуточки легионеры  усадили её около двери на пол, застеленный свежим сеном и зеленым камышом.

–  Вот уж спасибо, братцы! Спасибо, солдатики родные! – она улыбалась сразу всем.

В ней вспыхнул радостный миг давно забытого чувства защищённости. Торопливо Новосильцева отодвинулась от двери, открывая пространство для  комиссара Яковлева и матроса Гончарюка  – поезд резко увеличил ход.

Мгновение радости сменилось ужасом,  когда бородатый чех ударил прикладом винчестера по пальцам матроса, ухватившегося за дверной порог теплушки.

Она онемела и оглохла, когда в вагон попытался запрыгнуть комиссар Яковлев, но получил по рукам такой же удар жёлто сверкнувшим прикладом. И тот же бородач  ударом сапога в грудь вышиб комиссара в мундире офицера Соединенного Королевства из вагона под откос.

Новосильцева метнулась ко входу,  её оттащили. Худой высокий легионер одним сильным движением закрыл  дверь и защёлкнул её на задвижку.

Освободившись, Новосильцева снова рванулась к двери, прижалась к ней спиной и охватила взглядом теплушку.

У стены напротив – огромный кожаный диван, круглый стол и несколько табуреток; слева два мотоцикла  прибиты рейками к боковой стенке; гора чемоданов в правом дальнем углу; тюки мехов, перевязанных верёвками, уложены до самого потолка, пальма в кадке...

Перед ней смеялись, кричали, хохотали четверо легионеров – сверкали зубами, брызгали в лицо слюной. Один высунул язык,  желтый от  табачного налёта, и, как змея, то быстро прятал его, то высовывал.

Новосильцева отметила  и пятого солдата в  дальнем углу –  бледного, ошалело глядевшего на неё.  Он поймал  взгляд Новосильцевой и отвернулся.

Впрочем, через   две-три секунды она пришла в себя. Весело и даже игриво улыбнулась солдатам и, подмигнув, спросила:

–  Proč jste nevpustili mé přátele? Jak jsem teď bez nich?[1]

Вагон снова взорвался  хохотом и криками:

– А мы ещё лучше!

– Смотри-ка, Марушка по-нашему умеет! Так ты не англичанка?

– Красная шпионка она!  Большевичка. Из чека.

– Может, ты ещё и чешка?

– Чешка – да!  – с вызовом сверкнула глазами Новосильцева. – Из Вены. Не нравится?

– Ещё как нравится! – заверил легионер с фурункулом на шее.  – Венские девки самые горячие! Как французские булки только что из печки. Мадьярки рядом с чешками – снежные бабы.  Что скажешь, Пепичек? Ты вроде тоже из Вены?

– Точно,  – показал в бороде желтые зубы  Пепичек. – Ну-ка, Марушка, чему тебя Вена научила? А  тебя знаю, ты  не англичанка. Ты в Грабене[2] клиентов ловишь. Точно, она с  Грабена! Я её там часто видел, – пояснил он остальным.

– Земляк? – обрадовалась Новосильцева. –  Как хорошо! Только моих друзей тоже надо взять. Остановите поезд.

– Да зачем они тебе, красуля? – хохотнул рыжий легионер. –  Мы тоже хорошие парни. Ещё лучше твоих. Нас полюбишь – сразу про них забудешь.

– Догонят, если надо! – крикнул  из-за спины Пепичека тощий легионер.

Он протискивался вперед, но бородатый Пепичек его оттолкнул:

– Назад, Матус! Лавка только открылась – всем хватит, все своё получат!

Новосильцева криво усмехнулась и покачала головой.

– Никто – ничего – не получит! - отчеканила она. –  Даже не думайте.

– Значит, она не из Вены! – заявил тощий шикователь[3] слева от нее. – Она здешняя. Венские чешки сразу соображают, что надо солдату.

– Пусти-ка, я сейчас  ей всё объясню! – вызвался легионер с фурункулом, расстегивая ремень.

– Ну, что ты мне можешь объяснить, поросёнок! - прищурилась Новосильцева. – Мама тебе уже разрешает гулять с девушками за  руку?

Шикователь оттолкнул фурункулёзника.

– Осади, Сайонек! Лезешь впереди начальства. Всё  она знает и понимает!  Любишь мужчин, Марушка, а? Признайся! По глазам вижу – любишь. Особенно, солдат.

– Ничего ты не видишь, поросёнок! – отмахнулась Новосильцева.

– У тебя, Марушка,  на лбу всё написано!  – через головы товарищей крикнул Сайонек. – А я читать умею! Еще со школы.  Не тяни, Марушка, раздевайся! А то наш Пепичек сейчас помрёт…

Пепичек, весь багровый,  пыхтел и никак не мог справиться с пуговицами брючной ширинки.

– И чего же такого ваш Пепичек хочет? – с вызовом поинтересовалась Новосильцева.

– Сахарку!

– И я хочу! – крикнул ей прямо в ухо фурункулёзный Сайонек.

 – И я! А ты, сразу видать, сладенькая!

– Медовая! – подхватил Матус.

– Выбирай, Марушка! С кого начнёшь?  – напирал на нее шикователь. – Давай с меня, потому как я здесь командир!

И по-хозяйски схватил Новосильцеву за колено. Она тут же  ткнула  его в предплечье  и  сразу попала в нужную точку. Шикователь  выпустил колено и обалдело уставился на  свою   руку – она внезапно окоченела.

– Нет, – закричали другие, – пусть Пепичек, он первый её затащил. Ну-ка, Пепичек, покажи нашей Марушке, на что способен настоящий чех!

Однако Пепичек, обливаясь горячим потом, всё ещё  не мог справиться с ширинкой, и Новосильцева получила ещё несколько секунд.

– Нужен мне ваш Пепичек, как же! –  презрительно заявила  она. – Да он девки голой сроду не видел! Смотрите – трясется весь, щенок!

– Тогда я! – крикнул фурункулёзник, напирая на Новосильцеву.

Ему Новосильцева ответить  не успела, потому что Пепичек, наконец,  победил пуговицы и освободил свой одеревеневший орган прямо около лица Новосильцевой. Она отшатнулась.

– Стойте, парни! Все назад!  – крикнула Новосильцева.  – Так дело не пойдет! Ordnung muβ sein[4]! Сначала разберитесь, кто за кем. Вы мальчики хорошие, но всех сразу я не приму. Соблюдайте живую очередь, вы не на Ринге[5] в кондитерской.

–  Я первый! – крикнул Пепичек. – Все остальные –  последние.

– Ну, хорошо,  –  сдалась Новосильцева. – Только пусть остальные на это время  отойдут. И отвернутся. Я стесняюсь, – скромно призналась она и добавила: – Хоть здесь и не Грабен, но и вы тоже не покойники[6].

– Она стесняется! – загоготали легионеры, и Пепичек громче всех. – Марушка у нас еще девочка, так? Ты малолетка у нас? Малолетка с Грабена?

– Кто ни есть, а по-другому не будет! – твердо заявила Новосильцева. – Собачья свадьба – не мой стиль.

– Ну-ка, все отошли – разом! – рявкнул шикователь – рука у него уже оттаяла.

Легионеры недовольно заворчали и нехотя отошли на два шага. Сам же шикователь  не двинулся с места. Не обращая внимания на трясущегося Пепичека, он уставился на приоткрывшуюся грудь Новосильцевой и сипло задышал, запустив оттаявшую руку в карман штанов.

– Значит, ты, красавчик, у меня идёшь первым,  – она подмигнула Пепичеку. – Погоди чуток, прихорошусь… специально  для тебя.

Туманно улыбаясь и щуря глазки, она медленно расстегнула пуговицы юбки с правой стороны.

– Сейчас, сейчас… потерпи.

Наклонив  голову, извлекла из волос на затылке шпильку крупповской стали, отточенную с одной стороны до остроты бритвы.

– Один момент, милый…

Она молниеносно резанула Пепичека шпилькой по сонной артерии – левой.  И тут же по правой.

Алая кровь двумя горячими фонтанами хлынула ей прямо в лицо, однако Новосильцева успела отстраниться.

Пепичек ахнул, выпучил глаза, опустил руки и, захрипев, медленно повалился набок.

Шикователь открыл рот и застыл с отвисшей челюстью, ничего не успев осознать. Только услышал,  последний раз в своей жизни, как в вагоне тявкнул щенок. Мелкокалиберная пуля,  заранее рассечённая на конце крест-накрест, влетела ему в правый глаз, раскрылась на четыре лепестка и вышла, выбив вместе с мозгами затылочную кость величиной с ладонь.

Еще трижды прозвучало слабое тявканье,  разрывные пули разрушили еще три легионерских черепа. Солдат, застывший в дальнем углу вагона, задрожал, увидев, что  ствол никелированного браунинга  направлен ему в лоб. Жалобно вскрикнул, хватил ртом воздух и обмочился.

С четверть минуты Новосильцева задумчиво рассматривала парня. Тот, широко раскрыв глаза,  ждал последнего в своей жизни звука. Но  браунинг почему-то не выплевывал из дула огненные язычки.

Пистолет медленно опустился вниз. Новосильцева качнула головой  – с явным неодобрением, непонятно кому адресованным, и сунула  браунинг  под подвязку черного шелкового чулка. Подняла шпильку, упавшую в лужу крови от Пепичека, вытерла  о спину трупа и снова воткнула в прическу.

С трудом Новосильцева отодвинула в сторону дверь теплушки. В вагон ворвался ветер, задрал сено на полу, расшевелил волосы на головах еще теплых мертвецов. Он принес степные и лесные запахи, кисло-угольный пар от паровоза.

Она выглянула из вагона. Впереди, в сотне саженей, увидела железнодорожный мост через небольшую реку, еще дальше – белую церковную колокольню и синий, в желтых звездах купол церкви в окружении  нескольких изб. 

«Новая Прага, надо полагать, она же старообрядческое Раздолье,  – подумала Новосильцева. – Хватило бы глубины реки… А если под мостом не река, а просто овраг со стоячей водой?»

Тем временем паровоз выехал на загремевший мост. Под ним, похоже, все-таки река. Не  широкая, но вода темная, без тины и ряски посередине, значит, не очень мелкая. «Хоть бы метра полтора! Мне хватит. Господи, не выдай!»

Она перекрестилась,  отступила на несколько шагов внутрь вагона, глубоко вздохнула, задержала дыхание и, когда до середины моста оставалось несколько метров, разбежалась и прыгнула  – вперед и в сторону. Поезд погрохотал дальше, унося в себе серебристый делоне бельвиль, который Новосильцева успела полюбить.

Река оказалась неглубокой, Новосильцева погрузилась ногами в густой слой ила. Чтобы погасить инерцию падения,  в воде повалилась набок, потом оттолкнулась от дна и вынырнула. Выплюнула речную воду и короткими саженками быстро доплыла до берега.

Отдышавшись, передохнула несколько минут, спряталась  за  ракитовый куст и  разделась догола.

Развесила на кусте юбку, френч, белье и чулки, вылила воду из сафьяновых полусапожек, выложила на солнце содержимое сумки. Обхватила себя за плечи обеими руками и стала ждать.

Солнце медленно перевалило зенит,  воздух застыл, словно кисель из печи, – горячий и неподвижный. Где-то над головой увлечённо распевал невидимый  жаворонок.  Озабоченно крякала утка в камышах, попискивали утята; скоро семья дружно выплыла на открытую воду – впереди мамаша, за ней строго в линию  шесть серо-желтых пуховых комочков.

Прошло около часа, солнце припекало сильнее, одежда высыхала прямо на глазах, однако Новосильцева тряслась в ознобе, не понимая, почему ей вдруг стало холодно. Захотелось забраться в раскаленную русскую печь и, сидя внутри, выпить горячего, вкрутую, чая с малиной. Или без малины. Лишь бы горячего. «Простыть не хватало! Очень кстати…» – с досадой подумала Новосильцева.

Скоро ей надоело дрожать. Сидя на траве, она скрестила ноги, положив пятки на бедра. Сделала несколько полных вдохов, задержала дыхание на полторы минуты. Медленно выдохнула, расслабила межреберные мышцы и предоставила легким дышать, как им вздумается. Потом сконцентрировалась на точке в солнечном сплетении и ощутила, как туда медленно  вливается оранжевое тепло. Дыхание стало поверхностным и   скоро почти остановилось. Постепенно испарилась  простудная трясучка, тело немного согрелось изнутри.

Теперь Новосильцева сосредоточилась на ярко-белой точке между бровей. Однако состояние медитации так и не наступило, и Новосильцева решила сосредоточиться на том, что произошло меньше часа назад.

Чехи, конечно, знали, кого на самом деле берут в эшелон. Они не посмели бы так поступить с англичанами. И эта  вода вместо бензина... От надежного человека газолин,  утверждал матрос.

Какая-то досадная искра промелькнула в мозгу и исчезла. Новосильцева подобралась, вызвала в голове состояние пустоты. И попыталась добраться до места в памяти, где отпечаталась тревожная искра.

…Вот солдаты отбили матроса Гончарюка и Яковлева, дверь теплушки стала закрываться, однако Новосильцевой удалось на секунду глянуть наружу. Именно в этот момент в памяти отпечаталась картинка – неясная размытая, но сознание успело её зафиксировать. Однако извлечь ее из памяти не получалось.

Открыв глаза, Новосильцева определила по солнцу стороны света и села лицом на восток. Закрыла глаза, повторила дыхательное упражнение. Дождалась, пока дыхание практически остановится. Теперь воздух поступал крошечными порциями – только в кончик носа – и вытекал в точку между бровями. Точка росла, становилась ярче,  теплее, скоро превратилась в желтый энергетический шарик. От копчика по позвоночнику поползла тёплая опаловая струйка, просочилась через нёбо в мозг и вышла наружу через темя. Шарик между бровями становился теплее и больше, и в нем медленно всплыла и остановилась та самая раздражающая искра. Постепенно, словно на стеклянной пластинке негатива, опущенного в проявитель, в шарике возник слабый  отпечаток картинки, которую успело зафиксировать подсознание и с закрытыми глазами различила Новосильцева.

…С дороги напротив железнодорожного переезда съезжает автомобиль с открытым верхом. Его сопровождают двое верховых, кажется, казаки. Рядом водителем  офицер в фуражке с бело-красной ленточкой вместо кокарды. Автомобиль  медленно спускается  по косогору вниз, останавливается перед переездом. Офицер снимает фуражку, сверкнула лысина…

Новосильцева старалась, сколько возможно, замедлить картинку.

Офицер достаёт белый платок, вытирает лысину,  надевает  фуражку...

Больше Новосильцевой ничего не понадобилось.

Она узнала чешского полковника Йозефа Зайчека, начальника колчаковской контрразведки, известного садиста и палача, который наводил ужас даже на своих командиров  – на генерала Гайду и   Верховного правителя адмирала Колчака.  В следующий момент  вагонная дверь захлопнулась, картинка исчезла.

Теплый поток в позвоночнике иссяк.  Новосильцева открыла глаза и постепенно различила перед собой куст ракиты, на котором сушились, раскачиваясь на ветерке,  ее панталоны, тонкая сорочка, парижский кружевной бюстгальтер на китовом усе, шёлковые чулки с соблазнительной стрелкой – тонким зигзагом сзади;  юбка тонкого сукна цвета хаки и  с белыми костяными пуговицами сбоку по всей длине, френч табачного цвета.

Снова навалился озноб. Мелко стуча зубами, Новосильцева ощупала одежду. Белье можно надевать, френч и юбка были еще сырыми, однако Новосильцева решила одеться: на солнце одежда досохнет, а самое важное,  расправится – сколько еще идти до  ближайшего утюга. А сафьяновые боты – легкие, изящные и точно по ноге, конечно, потеряют форму. И Новосильцева едва не заплакала с горя: в Екатеринбурге  татарин-сапожник содрал с нее два николаевских полуимпериала по 5 рублей.

И с бумажными деньгами беда. Пачка в пятьдесят тысяч «сибирок» крупными купюрами, полежав после воды на солнце, сильно полиняла,  кредитки слиплись, и отодрать одну от другой  удалось не все.  «Какое государство, такие и деньги, – заключила Новосильцева. – В другие времена за такую фальшивку царь отправлял на вечную каторгу». А вот две тысячи царских белыми «катеньками» и синими «петеньками»[7], напротив, испытание выдержали. Двадцать золотых «николаевок» тоже не растерялись. Совершенно не пострадало  и удостоверение личности агента SIS/MI-6[8]: матрос Гончарюк, умница, запаял документ в прозрачный  латекс.

Неторопливо одевшись, Новосильцева разобрала браунинг, тщательно вытерла каждую деталь. Собрала пистолет и загнала в рукоятку последнюю обойму.

 

Она неподвижно сидела на широком пологом берегу, усыпанном белым речным песком. Шуршали и скрипели камыши,  крякали невидимые утки. Совсем близко от лица Новосильцевой пролетела отчаянная пичужка, едва не задев ее крылом, схватила мошку и исчезла. В небе заливался без памяти невидимый, но довольный всем жаворонок. Новосильцевой показалось, что весёлый певец поддразнивает ее, уставшую и измученную, отчего стало грустно и обидно. Она попыталась разглядеть жаворонка в ослепительной голубизне, но ничего не увидела, только шею внезапно заломило  и  закружилась голова.   

Её снова стала бить мелкая дрожь, подступила тошнотворно-обморочная слабость.

– Да что же это! – обозлилась она сама на себя. – Не ко времени, тётка, ты решила захворать. Запрещаю.

Приказала себе встать на ноги, сделала два десятка максимальных вдохов и выдохов, работая легкими, как кузнечными мехами. Помогло – тошнотворный морок отступил, в голове посвежело.

Она снова села на песок. Противоположный берег высокий и крутой – там запад, значит, река течет на юг.  Новосильцева вызвала в памяти карту с Транссибирской магистралью. Параллельно железной дороге, южнее,  идет грунтовая, которую здесь называют  Колесный тракт. Всё просто: надо двигаться по берегу вниз.

Огляделась. Ничего из вещей не забыла. Сделала несколько шагов и покачнулась, едва успев ухватиться за  ветку ивняка. Перевела дух, постояла, прислушиваясь к себе,  и медленно двинулась вдоль берега на юг.

Что за напасть? Такого с ней еще не бывало. Послебоевой, или посттравматический, синдром. Запоздалая реакция на смертельную опасность. Непростое это дело – за минуту убить четырех человек.  

Ей и раньше приходилось убивать людей, и не один раз, но то была война. На войне не убивают, а воюют. Право истреблять противника ей дало правительство. Оно же  взяло на себя моральную ответственность за убийства  и тем обеспечило защиту от собственной совести. А  час назад она отправила на тот свет не солдат, а с преступников в солдатской форме,  и каждый из них заслужил топором по голове. Или шпилькой, превращенной в бритву, по магистральной артерии.  

Последний раз ей пришлось застрелить двух высокопоставленных офицеров рейхсвера – одного за другим. Дело было в Берлине год назад, куда начальство отправило ее с невыполнимым заданием – срочно найти подход к источнику в оперативном отделе  немецкого генштаба,  любой ценой. Она добросовестно попыталась выполнить приказ и едва не поплатилась жизнью. Только ценная информация её начальникам уже не понадобилась. Да и самих начальников не стало.

 

В страшную войну, непреодолимо перешедшую в революцию, Российская империя вступила преступно неподготовленной. Мало того, что треть армии оказалась без винтовок, а снарядов хватило только на первые четыре месяца. Даже штабные карты безнадежно устарели, они составлялись еще во времена наполеоновских войн. Однако самое преступное  – русская армия воевала вслепую, с завязанными глазами, почти не имея информации о противнике. Русские спецслужбы – военная разведка и контрразведка – были не просто слабы, они оказались совершенно беспомощными в условиях войны. И  никакие сверхусилия и  подвиги таких же отчаянных и бесстрашных агентов, как Новосильцева, спасти дело не могли. Да и слишком мало их было. Шпионаж в пользу собственного государства считался среди чистой публики в России  делом низким, даже постыдным, тем более что им поначалу занимался жандармский корпус. Да и денег на  вербовку агентуры, на добычу военной и политической информации всегда не хватало. На жалкие гроши, предусмотренные военным бюджетом,  построить сильную, современную, технически оснащенную  спецслужбу с образованными, профессионально подготовленными кадрами  было невозможно. 

В то же время противник к началу войны имел не просто шпионскую сеть, а  мощную  разведывательную машину, которая, словно гигантский пылесос, вытягивала массу ценной военно-политической и экономической информации из стран Антанты, в первую очередь – из  России.

Особенных успехов добились немцы. Россию они накрыли  густой агентурной сетью. Агентуру вербовали открыто,  в наглую, ничего не опасаясь. Русскую контрразведку немцы  попросту презирали.  Дошло до того, что они вербовали предателей среди русских офицеров и чиновников  через объявления в газетах, хотя деньги предлагали небольшие. И русские чиновники, высокопоставленные военные, а паче – аристократы, в том числе  члены Семьи Романовых,  светские львы и львицы и даже священнослужители  выстраивались в очередь к германским резидентам, спеша продать собственное Отечество. Шпионаж в пользу противника постыдным они не считали. 

– Что же, – сказала себе Новосильцева. – Я оказалась умнее многих, вовремя спрыгнула с поезда. И с чешского, и с царского. И как только уцелела? Господь хранит. Помоги мне, Господи, и сейчас, без тебя мне не справиться…

Она шла, поначалу увязая в песке, потом пришлось прыгать с камня на камень, и Новосильцева быстро устала. Присела отдохнуть и тут же вскочила – из камышей неожиданно  вылезла  жирная блестящая нутрия  размером с небольшую собаку  и уселась на пути. Таких больших нутрий Новосильцева ещё не видела.

Жёсткая  шерсть огромного грызуна отливала на солнце   металлом. Два желтых резца грозно торчали в пасти. Неторопливо шевеля усами, нутрия мрачно разглядывала Новосильцеву и, похоже,  раздумывала, что ей делать со своим  извечным врагом.  Она, конечно,  поняла, что Новосильцева почти без сил.   

– Что расселась на дороге, дрянь этакая? – наконец разозлилась Новосильцева. – Ты мне дорогу не загораживай. Думаешь, патрон на тебя пожалею? Не пожалею, –  пригрозила Новосильцева и достала из-под юбки пистолет, чувствуя, как голову снова окутывает обморочная дурь. Земля, вместе с желтозубым зверем, с тропинкой на берегу и рекой,  шевельнулась и медленно поплыла по кругу, точно  гигантская карусель в берлинском Луна-парке.

Новосильцева  тряхнула головой, вытерла ладонью холодный пот со лба и прицелилась в нутрию. Однако та  не испугалась пистолета. Грозно ударила о землю два раза толстым кожаным хвостом, присела на задних лапах и  неожиданно короткими прыжками бросилась на Новосильцеву.

Она едва сумела увернуться в сторону. Нутрия проскочила мимо, прыгнула в реку и нырнула, оставив на поверхности расходящиеся темные круги.   

– Откуда ты, негодяйка, вообще тут взялась?.. – ошалело бормотала Новосильцева ей вслед. – Ты же в Северной Америке живешь. Или в  Южной?.. Забралась в наш край,  студеный. Ладно, что мне до тебя... Патрон сэкономила, и хорошо. Хуже, что  форму потеряла, никакой Рамачарака[9] помогать не хочет.

Медленно шагая по тропинке, она бормотала:

– Простуда. Ничего больше – лёгкая простуда. И перепуг. Тут кто хочешь перепугается, когда тебя собрались насиловать целым вагоном… И в воду с высоты и на ходу… Когда я так  прыгала? Да никогда не прыгала, первый  раз, хорошо – получилось… И речка – не теплый океан в Биаррице. Вот куда мне надо. На пару дней заскочить в Лозанну, снять деньги и – в Биарриц, к океану, теплому, как парное молоко... Да, именно туда. Но сначала в постель. С голландскими простынями – жёсткими, накрахмаленными. И самовар. И чаю. Липового. И горшок мёда. Нет, ведро малины.  Нет,  малину и мёд вместе.

Она помолчала, потому что тропинка исчезла из-под ног, ушла в сторону, а ей надо дальше и вдоль реки, к Колёсному тракту.

– Нет, сейчас нужнее не малина и не Биарриц, – продолжала бормотать Новосильцева, внимательно глядя себе под ноги: не дай Бог споткнуться – не встанет потом. – Кто же нас предал? И откуда выскочил людоед Зайчек? Ехал за нами, определенно. И надпоручик Кучера всё знал. От кого? Зайчека – от кого ещё!  Или не знал? Знал, мерзавец, всё знал…  Настоящих англичан тронуть не посмел бы – свои же и убили бы.

Она помолчала.

– Значит, мы натурально поучаствовали  в тараканьих бега… Нас, как тараканов, пустили по дорожке, между  барьерами. В сторону не свернешь. А мы-то, по самоуверенной глупости  своей, полагали, что путь и направление выбираем самостоятельно...  И откуда эта зверюга взялась?  И Зайчек? Кто же нас предал? Разве что…

Она остановилась.

– Нет, – и побрела дальше. – Только не Павел Митрофанович. Я бы почувствовала. Нет-нет, даже предполагать пакостно. Вы уж, Павел Митрофанович, извините… это не от большого ума у меня. Просто шпионская привычка ничего не упускать. Вы с разными людьми встречались, когда бензин искали. А у Зайчека непременно должны быть везде осведомители, иначе он не Зайчеком был бы,  а лопухом. И всё-таки…

Так она бормотала, едва волоча ноги.

– Так-с… Как же ты выглядел, верный наш матрос, когда открыл канистру? Искренне разозлился или хорошо сыграл? Я должна, просто обязана  подозревать всех. И комиссара. И тебя. Да и себя тоже. Неосторожно  ляпнула где-то кому-то. Нет, вроде ничего такого не было. Значит, матрос? Матрос?.. – последние слова она произнесла шёпотом и остановилась.

Больше всего на свете хочется одного – сесть. Ещё лучше  – лечь прямо здесь, на берегу или, пожалуй, вон на той полянке, под ракитовым кустом. Лечь, закрыть глаза… И пропади пропадом весь белый свет, только бы   крутого, прямо с огня, пустого кипятку…

Она брела, глядя в землю и оставляя на песке длинные полосы следов.

– Так-так, – остановилась. – А это что там виднеется, мадам бывшая шпионка? Это, мадам, мост. Хороший деревянный мост через речку. Под ним можно лечь – прекрасная крыша над головой. Дождь,  снег – нипочём… Можно заснуть под мостом и проспать до хоть зимы. Только бы лечь… – шептала она потрескавшимися губами и брела дальше.

– Ну,  вот и добралась… А ныла, что не получится.

Она присела под мостом, привалилась спиной к деревянному быку, вбитому в песок, закрыла глаза и тут испуганно открыла. Останется здесь –  пропадет. Нужно где-нибудь разыскать постель, теплое одеяло. Кружку крутого кипятку. В него бросить несколько цветков липы.

– И три чайные ложки коньяка. Как тогда, когда меня арестовал комиссар Яковлев, страшный чекист. И сама любезность, комильфо, бродячий менестрель с маузером и в чекистской кожанке. Просижу здесь еще минуту, иначе просто помру. И никто не узнает и не пожалеет. Приползет крыса желтозубая и станет грызть меня. Нет, она же питается только священными цветками лотоса от йога Рамачараки. Или нет? Водяными орехами она питается. Сейчас выползем на тракт, а там подумаем, откуда желтозубая негодяйка берет водяные орехи и какие они...

Чтобы выйти на дорогу, предстояло невозможное: подняться по тропинке из-под моста на косогор. А там кто-нибудь Новосильцеву увидит. И раздует самовар. Только бы не Зайчек. Матрос и комиссар её, конечно, ищут повсюду, с ног сбились, а она  – вот она.  Как ни в чем не бывало, не запылилась.

Спазм сдавил горло. Слёзы сами полились. Неожиданно Новосильцева испытала облегчение.

– Так вот зачем бабам слезы, – всхлипнула она и вытерла глаза. – Душу омыть и тем освободить от боли. Повезло, что я не мужчина… Ну, вперед!

И поползла вверх по тропинке, хватаясь за землю, за толстые корни каких-то деревьев.

Один корень оторвался, другая рука скользнула, и Новосильцева поползла вниз. Остановилась у кромки воды. Перевела дух и принялась карабкаться снова. Наконец

 добралась до края косогора и упала на землю грудью.

– Молодец, – прошептала она. – Хоть ты из графьёв безруких, ни на что не способных и почему-то недорезанных, но все же выбралась.  Десять минут на отдых. Заслужила.

Отойдя немного, села на траву, лечь не решилась – точно знала, что не встанет.

И вдруг вспомнила, что у неё на руке должны быть любимые швейцарские часики. И обрадовалась: на месте они, идут  прилежно, показывают четыре часа пополудни. Потом долго, страдая до боли,  рассматривала свежую дыру на правом чулке, на колене. Вздохнула, утешая себя: «Скоро новые куплю. В Париже. Пятьдесят пар сразу.  Но сначала на тракт».

Медленно пересекла широкую грунтовую дорогу, по которой ветер гонял тонкую желтую пыль. И  села  на траву  у обочины,  в тени огромной лиственницы.

– Что же, ты молодцом, глупая графиня… Справилась. Потому что всегда верила в себя. Так будет и завтра, и всегда. Но что же это творится со мной?..  Поветрие, что ли, какое?  

Глянув на часы, она обнаружила, что прошло двадцать минут. Надо идти.

Она с трудом поднялась, но едва прошла пять шагов, как её насквозь пронзила страшная боль в животе. Новосильцева тонко вскрикнула, словно цыпленок под ножом, «Вот какая она –  смерть…» – успела подумать, оседая на землю. Обморочная тьма накрыла собой и её, и боль в животе.

Очнувшись, Новосильцева ощутила легкий холодок на висках, в лицо брызнул дождик – тонкий и мягкий. Потом услышала топот копыт, скрип тележных колёс, ощутила острый запах лошадиного пота и свежего сена.

Она открыла глаза и увидела, что на нее в упор смотрят другие глаза – серые, прищуренные, под седыми бровями, озабоченно сдвинутыми. Ниже толстый нос с кустиками седой шерсти в каждой ноздре, еще ниже – широкая, лопатой, крестьянская борода, черная, блестящая, едва тронутая сединой.

Мужик брызнул ей в лицо воды из глиняной кружки и сказал:

– Вот и слава Господу, пообмогнулась… Слышишь меня, барышня? Видишь?

Проглотив комок в горле, Новосильцева кивнула. Где-то она уже видела этого мужика, и, кажется, недавно.

– Чегось ты здесь, барышня? – спросил он.

Теперь Новосильцева разглядела и высокую суконную шляпу на голове крестьянина и вздрогнула: это был тот самый старовер-начётчик, у которого Яковлев спрашивал дорогу. Уже тогда мужик Новосильцевой очень не понравился, а сейчас она и вовсе испугалась.

– Что ты здесь? – повторил мужик. – Почему-от сама? Где твои? Куда  подевались?

Она молчала, продолжая мелко дрожать.

– Да не робей ты, не съем, чай, – усмехнулся крестьянин. – Попьёшь?  

Он поднес кружку к её губам, она сделал несколько глотков тепловатой воды.

– Бросили тебя одну?  – снова спросил мужик. – А если чехи? Такую молодую красивую не упустят.

– Не знаю… – прошептала она. – Совсем ничего не знаю.

Мужик вышел на дорогу,  глянул направо, налево  – ничего не увидел. Сзади подошла к нему лошадь и толкнула хозяина мордой в спину.

– Погодь чуток, Мушка, – сказал  крестьянин и погладил лошадь по нежному розовому храпу. – В сей же час пойдем.

Ответ Мушке явно не понравился и лошадь, задрав хвост, вывалила на дорогу несколько жёлто-зелёных яблок. От них пошёл пар.

Мужик снял шляпу,  вытер ладонью лысину и вернулся к Новосильцевой. Оглядел её, задержавшись взглядом на дыре в чулке, покачал головой.

– Да ты никак пострадала? – тихо спросил он. – Обидел кто?

Она всхлипнула и кивнула, вытерев ладошкой слезы.

– Господи, – сказал крестьянин и глянул на небо. – Покарай злодеев по правде твоей , если человеки не могут.

Он снова глянул на её ноги:

– Неужто покалечили? – и потянул носом.

Теперь и она ощутила какой-то запах – новый. Запах гнилой крови. По ногам потекло что-то тёплое.

 – Мне плохо, отец,  – еле выговорила Новосильцева. – Я сейчас умру.

– Что-от выдумала! – спохватился крестьянин. – И не посмей! Погодь, потерпи, свезу тебя к себе, баба моя тебя поправит, у ней вся деревня лечится.

Он осторожно поднял Новосильцеву и бережно уложил в телегу на сено. Порылся в углу, выкопал из сена кусок белого полотна, свернул.

– Ты вот что… На меня не гляди. Возьми, – он протянул ей клубок.  – Положи себе туда…  под юбку. А то ж истечёшь, пока  доберёмся.

Мужик отвернулся, взял в руки вожжи,  а Новосильцева расстегнула вверх юбку, приспустила панталоны, собираясь положить клубок между ног. И тут страшная боль снова пронзила ее –  теперь в самом низу живота. Она крикнула – отчаянно, с надрывом. Лошадь испуганно всхрапнула и дернула телегу, мужик  натянул вожжи и оглянулся.

 Новосильцева глянула между ног и увидела, как из её  промежности  вывалился горячий сгусток, распространяя отвратительней запах гнилой крови.

 

 

 

 

 

 

[1] Зачем же вы, братики, моих друзей не впустили? Как я теперь  без них?

 

[2] Одна из главных улиц Вены, пешеходная, недалеко от традиционного места сбора проституток.

 

[3] Фельдфебель.

 

[4] Порядок должен быть! (нем.).

 

[5] Центральная улица Вены, бульварное кольцо.

 

[6]  Der Graben – яма, траншея, могила (нем.).

 

[7] Купюры в сто и пятьсот рублей с портретами Екатерины  II и   Петра I.

 

[8] Британская политическая разведка – Ми-6.

 

[9] Рамачарака - настоящее имя Уильям Аткинсон. Известный йог-практик  конца XIX начала ХХ веков. Хатха и раджа йога входили в систему подготовки особо ценных агентов разведуправления Генштаба империи.

 

 

 

Please reload

Избранные посты