6. СЛЕДОВАТЕЛЬ НАМЕТКИН


Капитан Йозеф Зайчек, начальник колчаковской инквизиции без своих знаменитых

черных очков − второй справа. Второй слева – поручик Шереметьевский.

НАКАНУНЕ Алексей Павлович Наметкин, следователь судебной палаты, был на дне Ангела у двоюродной сестры. И засиделся до трех ночи. Не то, чтобы вечер получился интересным – кроме ещё двух родственников, не было больше никого. Просто не хотелось возвращаться в свой дом, опустевший два года назад.

Все разошлись, а он всё не мог заставить себя встать из-за стола. Сестра бросила материнский взгляд на его физиономию, пунцовую от домашней вишневки, на спутанные влажные волосы, на вицмундир, затертый до блеска на локтях.

− Когда, наконец, женишься, Алексей? Два года прошло, снимай траур.

Наметкин сразу заторопился, быстро опустошил до дна графинчик и поднялся. Сестра оставляла ночевать – опять же комендантский час. Но он всё равно отказался, соврал про неотложные дела с утра.

Комендантский час его не волновал. Чехословаки добросовестно патрулировали лишь первые сутки после вступления в Екатеринбург. Теперь на ночное патрулирование выходили только добровольцы – грабить случайных прохожих. Под арест отправляли уж совсем безденежных. Или налетали с внезапными проверками на квартиры обывателей, особенно, на те, где имелись молодые барышни.

Ни одного патруля Наметкин не встретил на пустых улицах. Пришёл домой быстро, ощущая на ходу, как в желудке плещутся два литра вишневки.

Серая летняя ночь уже перетекала в утро. Но уснуть не получалось. Едва Наметкин закрывал глаза, как нападала морская болезнь. Словно на корабле в шторм, его качало из стороны в сторону, тошнота подкатывала к горлу.

В конце концов, Наметкин все-таки победил себя: медленно и осторожно стал засыпать.

Получаса не прошло, как дом содрогнулся от грохота.

Слетела с петель входная дверь и хлопнулась на пол. По ней в комнату вбежали два чеха с манлихерами наперевес и поручик русской армии с наганом в руке.

− Что? Кто такие? Как посмели?.. – всполошился Наметкин.

− Вот он − красный мерзавец, продажная шкура! Большевицкий шпион! – взревел поручик и воткнул ствол револьвера Наметкину в открытый от ужаса рот, раздирая ему язык и небо.

− Прощайся с жизнью, ракалья!..

− О…о…о… – только и выжал из себя Наметкин, дико вращая глазами.

– Что?! – прищурился поручик. – Издеваться? – и провернул ствол револьвера.

Кровь судебного следователя потекла струей изо рта на измятую, влажную от сна исподнюю сорочку.

− Э… э ... – Наметкин изо всех сил с мольбой смотрел на чехов.

Но чехи только усмехались от порога.

Поручик вытащил револьвер, сунул в кобуру и застегнул её.

− Так что ты хотел сказать, тварь? Признаться? Признавайся, если жить не надоело.

− Го... господин поручик... Ваше благородие ... Христом-Богом... Не большевик я, не шпион! Кто угодно подтвердит. Клянусь!

Отступив на шаг, поручик критически оглядел Наметкина с ног до головы.

− Значит, не желаешь признаваться, – и снова расстегнул кобуру.

− Да я же вас знаю! − закричал Наметкин. – И вы меня тоже знаете!.. Вы поручик Шереметьевский!

− Меня все шпионы знают, – усмехнулся поручик. − И красные, и белые.

− Я судебный следователь Наметкин!.. Мы с вами у коменданта Голицына вчера были. Он подтвердит мою личность.

− Следователь... – неожиданно сбавил тон поручик. – Эдак любой краснопузый назовется следователем.

Он повернулся к чехам:

– Что, братцы, расстрелять мерзавца на месте? Или в контрразведку?

– В контрразведку! – крикнул Наметкин. – Веди в контрразведку.

– Сам захотел, – отметил поручик. – Пошел!

Следователь торопливо оделся. Не дожидаясь команды, сцепил руки за спиной, как предписывают правила сопровождения арестованных. Семенящим шагом, иногда вприпрыжку, двинулся вслед за широко шагающим поручиком. Легионеры шагали тоже широко. И время от времени подбадривали Наметкина сзади штык-ножами манлихеров.

Через четверть часа они были у особняка инженера Ипатьева.

Острог, установленный большевиками, когда они держали здесь Романовых, стоял по-прежнему. На вышке у ворот – снова пулеметчик, только чешский, а над пулеметчиком развевается флаг будущей Чехословакии. У проходной двое часовых – рядовой и сержант.

− Арестованный на допрос к капитану Зайчеку, – заявил поручик.

− Как прозвають пана? − вежливо осведомился сержант.

− Я поручик Шереметьевский. Со мной арестованный − следователь Наметкин. Бывший. Теперь красный шпион и лазутчик.

Сержант отступил внутрь проходной, снял трубку внутреннего телефона и крутанул ручку. Сказал несколько слов по-чешски, выслушал, бросил испытывающий взгляд на поручика.

− Проходьте. Брат капитан Зайчек приказал.

Первое, что увидел Наметкин в вестибюле, на площадке входной лестницы, – огромное чучело бурого медведя без головы. Косматая голова без ушей и с блестящими черными пуговицами вместо глаз лежала рядом. Проходя мимо чучела, Наметкин на секунду представил, как около медведя по нескольку раз в день ходили Романовы. Где, интересно, была тогда голова? Он даже шаг придержал, но в спину тотчас уперлось острие штык-ножа.

− Дале, дале! − прикрикнул легионер.

Поручик Шереметьевский дошел до другой, внутренней, лестницы во двор и уже спускался вниз.

Они вышли во двор, заросший пучками травы на желтой земле, окаменевшей от жары. В запущенном неряшливом саду несколько тополей и дубов шевелили пыльными листьями под легким ветром.

− Сюда! – приказал поручик, открывая внутреннюю дверь на первый этаж.

Теперь они попали на темную деревянную лестницу в полуподвал. Спускаясь, Наметкин машинально насчитал двадцать три ступеньки.

В полуподвальную комнату свет проникал через два маленьких окна под потолком. По ту сторону толстого мутного стекла мелькали грязные солдатские ботинки, сверкающие офицерские сапоги, щегольские штиблеты с мелкими пуговицами на светлых гамашах, крестьянские лапти, женские боты; прокатились с жестяным звоном мелкие колеса тележки.

Стены и даже потолок комнаты оказались в выщербинах. Особенно густо их было на задней стене и на правой − около боковой двери в чулан. Тут и штукатурка обвалена. В одной выщербине Наметкин без труда разглядел застрявшую пулю.

− Brate kapitán, − сказал сержант. − Svůj rozkaz vykonán. Zadržený převezen[1].

− Volný[2], – раздался голос из дальнего угла. – И вы, поручик, тоже свободны.

Наметкин даже головы не повернул на голос. Он оторвать глаз не мог от удивительного деревянного кресла посередине комнаты. Явно старинное, темного резного дуба, с высокой готической спинкой. Судя по отполированным подлокотникам, использовалось кресло часто. К каждому подлокотнику с торчащими железными шипами прибиты ручные кандалы. Спинка и сиденье тоже густо утыканы, как сапожная щетка, длинными стальными шипами, окрашенными чем-то черным. Кровь, конечно, старая, запекшаяся.

− Значит, у нас в гостях господин Наметкин… Алексей Павлович… − вполголоса констатировал голос.

Теперь следователь увидел в углу, за небольшим канцелярским столом капитана в русском мундире, но с красно-белой ленточкой в петлицах Узкое лицо капитана казалось высушенным на солнце пустыни – голый череп, обтянутый синеватой кожей, сквозь которую, казалось, просвечивались кости. Глаза спрятаны за черными очками. Перед капитаном на столе лежали две стопки − фотографии слева и стеклянные пластинки фотонегативов справа.

− Прошу, любезный Алексей Павлович. Будьте, как дома, – капитан указал на стул рядом с собой. − Я капитан Йозеф Зайчек. А можно и проще – Йозеф Николаевич. Милости прошу.

Наметкин пробулькал что-то и сел, не отводя взгляда от удивительного кресла.

− Понравилось? Знаете, что за мебель? – поинтересовался капитан.

− Да, – проглотил комок Наметкин. – Пыточное кресло инквизиции.

− Замечательно! В самую точку, – восхитился капитан. – Вы наш первый посетитель, кто ответил правильно. Интересовались темой?

− Приходилось… В университете.

− А вот еще, взгляните. Вам любопытно будет, – капитан взял фотографию из левой стопки и протянул Наметкину.

На фотокопии старинной гравюры − река, несколько монахов на берегу около сооружения, похожего на античную баллисту. Один конец длинного рычага удерживают двое монахов, к другому концу, зависшему над водой, привязано кресло, и в нём − женщина в цепях.

− Купание ведьмы, − сказал Наметкин. − Жертву следует держать под водой до захлёба. Если выдержит, значит, ведьма. Захлебнется и помрет – не виновата.

− Верно, – шевельнул бровями капитан. – А вот еще чудесная картинка.

Здесь три жертвы были посажены на колья. Острые концы кольев торчали у каждого из спины.

− Ничего странного не замечаете?

− Не замечаю, – ответил Наметкин. – Обычная отвратительная процедура.

− Обычная, да не совсем, – усмехнулся капитан. – Сажать на кол – чисто азиатский способ казни, точнее, древнекитайский. Оттуда он перешел к туркам. Но турки испортили дело. Казнили именно так, как нарисовано. А надо несколько иначе... От турок способ переняла католическая инквизиция, и святые отцы турецкую ошибку повторили. Не догадываетесь, какую?

− Никак нет. Не догадываюсь.

− Кол острием должен не через спину выходить, а через горло.

Зачем же? – внезапно севшим голосом просипел Наметкин

− Да затем, чтобы жертва мучилась подольше, – с добросердечной улыбкой пояснил Йозеф Николаевич.

Он перетасовал фотографии.

− Удивительно... – в раздумье произнес капитан. – Нет предела человеческой фантазии. Особенно, в способах насилия в отношении ближнего своего. Полюбуйтесь... Знаменитый «Испанский сапог»: такое, понимаете, крепление на ноге с металлической пластинкой. Пластинка постепенно затягивается, чтобы так же медленно ломать человеку кости ног. Для усиления эффекта иногда к работе палачей подключается сам инквизитор, который бьет молотком по «сапогу». После таких пыток все кости жертвы ниже колена раздроблены, а израненная кожа выглядит, как мешочек для этих костей… А вот милейшая «Дочь дворника»: жертва заковывается в такой позе, что уже через несколько минут мышечный спазм вызывает во всем теле невыносимые боли, особенно, в животе и в анусе… Здесь изображена очаровательная «Нюрнбергская дева»: обвиняемого помещают в деревянный саркофаг, где его тело протыкается острыми пиками, расположенными так, чтобы ни один из жизненно важных органов не был задет. И тогда агония растягивается надолго. Сутками может тянуться... А здесь моя любимая обувь - «Железные башмаки». Видите под пяткой острый шип? Если покрутить специальный винт, шип вылезает из пятки башмака вверх. Жертве приходится стоять на цыпочках до истощения всех своих сил. Постойте на носках − сколько вы протянете?

− Душевно вам признателен, Иосиф Николаевич. В другой раз, пожалуй, попробую, − вежливо отказался Наметкин.

− Как угодно, − пожал плечами капитан. − Было бы предложено. Здесь − очень удобный в работе крюк «кошачий коготь». Понятно, что используется не для того, чтобы почесать вам спину. Плоть жертвы разрывается крюком медленно, болезненно; «кошачьими когтями» вырывают не только куски тела, но и ребра... Еще гляньте: очень аппетитная «груша». Вставляется в анус и раскрывается таким образом, чтобы причинить жертве поистине адскую, немыслимую боль... Тут, взгляните, − замечательная «Колыбель Иуды». Простенькая деревянная пирамида. Самое безобидное орудие. Не разрывает мышцы, не ломает кости, не протыкает спину или горло. Грешника сажают на острие пирамиды, он от боли теряет сознание, его обливают водой, приводят в чувство. И процедура начинается сызнова. Вам, конечно, понравилось.

− Просто великолепно, − прохрипел Наметкин. – Я в восторге.

− А на сей шедевр пыточного искусства, Алексей Павлович, обращаю ваше особое внимание. В этой пытке есть что-то философское, − капитан вытащил фотографию из середины пачки. − Вот: «Очищение души». Инквизиторы порой проявляли удивительную гуманность по отношению к обвиняемым. Пытались спасти их души еще на этом свете, чтобы грешники, не дай Боже, не попали в ад, даже если они упорно не желают отречься от Князя тьмы. Для спасения души жертве вливали в горло кипящую воду. Или запихивали ему туда же горящие угли. Или поили раскаленным свинцом. Результат, как вы понимаете, достигался немедленно. Не знаю, как душа, а тело уж точно отзывалось на такую заботу сразу.

Очищение души.

− Очень впечатляет, − признался Наметкин.

− И все-таки, сколько жестокости! − вздохнул капитан. − Куда катится человечество?

Он отобрал у Наметкина фотографии и несколько минут молча изучал лицо следователя. Алексей Павлович постепенно сжался.

− А что вы сказали бы по поводу того, чтобы использовать верные, многократно испытанные способы инквизиции в современной практике добывания истины? В контрразведке, например.

– М… м… м… – с трудом выжал из себя Наметкин.

– Извините, не совсем вас понял, Алексей Павлович. Что вы сказали?

− Я… я лишь хотел отметить, что даже лучшие, испытанные веками методы могут заставить, кого угодно признаться, в чём угодно.

− Не каждого! – живо возразил капитан. – Да, попадаются моральные уроды и фанатики – эти способны перенести любую боль, любую пытку. И даже радуются своим мукам. Не страха ради иудейска, а во славу своих идей, часто совершенно идиотских. Вот тут − да, тут использовать пытку надо с умом. Понимать, где вранье самолюбца, где оговор, а где верное признание.

– Полностью с вами согласен. Талант нужен... Особый.

− Итак, любезный Алексей Павлович, вы находитесь… где вы находитесь?

− В контрразведке, разумеется.

− Не совсем так. Здесь контрразведка и инквизиция одновременно. Вы прекрасно понимаете, что ваш арест − не пустячок. Без серьезных оснований никто вас сюда не притащил бы. А коль скоро попалась птичка, то инквизиция ее из клетки не выпустит. Чтоб не ронять свою репутацию.

− Тогда, может быть, соблаговолите, милостивый государь, известить, в чём моё преступление?

Капитан Зайчек ласково улыбнулся.

− Да какая разница! Разве вам не всё равно? Главное, вы здесь. И жизнь ваша изменилась. И еще не ясно, прекратится ли она − здесь и сейчас − или продолжится.

Лоб Наметкина заблестел, ручейки стекали по щекам и падали на пол.

− Да не спешите вы так переживать! – воскликнул капитан Зайчек. − У нас с вами ещё есть шанс понять друг друга.

− И что же я должен понять? Потрудитесь разъяснить.

− Потружусь... Как же – потружусь, – пообещал капитан. – А вы сами не догадываетесь?

Наметкин отрицательно покачал головой.

− Я бы мог спросить, кто из большевиков вас завербовал. И кого вы завербовали. Но для начала скажите, почему вы манкируете своими служебными обязанностями?

− Ах, вот вы о чем! – перевел дух Наметкин. – Всё как раз наоборот. Именно мои служебные обязанности запрещают нарушать уголовно-процессуальный кодекс и приступать к следствию, которое позже любым официальным учреждением может быть признано юридически ничтожным. Мне моя деловая репутация еще дорога.

– Значит, речь всего-навсего о формальной процедуре?

– Так ведь вся юстиция состоит из формальных процедур.

− Слышал, как же: fiat justitia et pereat mundus. «Пусть рухнет мир, но восторжест­вует юстиция». То есть, правосудие. Справедливость.

− Кому нужна будет справедливость, если рухнет мир? – с грустью возразил Наметкин. − К тому же мне эта максима известна в несколько другом варианте: fiat justitia, ruat caelum. «Правосудие должно совершиться, даже если рухнут небеса». Луций Кальпурний Пизон, римский консул, 58-й год до Рождества Христова.

− Так-так-так… У нас с вами получается дискуссия, почти академическая. Такое и в застенках инквизиции случалось, да…

Наметкин умоляюще сложил руки.

− Иосиф Николаевич, поверьте, о дискуссиях я не думал, когда говорил, что мне нужно постановление прокурора. И сейчас не думаю. У меня к вам огромная просьба... Можно?

− Разумеется. Для вас готов сделать всё.

Но Наметкин ничего не успел сказать.

Широко отворилась дверь. На пороге стоял сам генерал Гайда – без фуражки, прилизанный, верхние пуговицы кителя расстегнуты. И улыбался он тоже по-домашнему, тепло, добродушно.

− Brate generál... – привстал капитан.

− Сидите, брат капитан, сидите. А вам, Алексей Павлович, доброго здоровья. Рад вас видеть у меня в гостях.

Наметкин секунду подержал широкую генеральскую ладонь − холодную, словно Гайду только что привезли из морга. И осторожно освободился.

– Смотрю, господин следователь, вы уже приступили.

– Вы имеете в виду?..

Гайда повел рукой вокруг.

– Предполагаемое место преступления. И вы здесь. Значит, уже начали следствие.

− Но я уже пояснял коменданту Сабельникову... И капитану Зайчеку сейчас, – промямлил Наметкин. – Процессуальный кодекс… Мне нужно предписание... Постановление прокурора...

− Уже слышали, – сказал капитан. – Но, прежде чем вы пожелаете объяснить нам еще что-нибудь, предлагаю , как следует, подумать. Может быть, вам будет удобнее принимать решение на этом седалище? – Зайчек кивнул в сторону пыточного кресла.

− Да, не стесняйтесь, Алексей Павлович, – подбодрил Гайда. – Капитан всё для вас сделает. Я его попрошу, чтоб ни в чём не давал отказа. А постановление... Вы его получите. Немедленно. От капитана. Так?

− Уже выдано, – мягко заверил Зайчек.

– Очень хорошо, − порадовался Гайда. − Когда думаете приступить, Алексей Павлович?

− М... м... м... − промычал следователь.

− Все понятно! Значит, уже завтра