6. СЛЕДОВАТЕЛЬ НАМЕТКИН

8 Apr 2017

    Капитан Йозеф Зайчек, начальник колчаковской инквизиции  без своих знаменитых

     черных очков − второй справа. Второй слева – поручик Шереметьевский.

 

НАКАНУНЕ Алексей Павлович Наметкин, следователь судебной палаты, был на дне Ангела у двоюродной сестры. И засиделся до трех ночи. Не то, чтобы вечер получился интересным – кроме ещё двух родственников, не было больше никого. Просто не хотелось возвращаться в свой дом, опустевший два года назад.

Все разошлись, а он всё не мог заставить себя встать из-за стола. Сестра бросила материнский взгляд на его физиономию, пунцовую от домашней вишневки,  на спутанные влажные волосы, на вицмундир, затертый до блеска на локтях.

− Когда, наконец, женишься, Алексей? Два года прошло, снимай траур.

Наметкин сразу заторопился, быстро опустошил до дна графинчик и поднялся. Сестра оставляла ночевать – опять же комендантский час. Но он всё равно отказался, соврал про неотложные дела с утра.

Комендантский час его не волновал. Чехословаки добросовестно патрулировали лишь первые сутки после вступления в Екатеринбург. Теперь на ночное патрулирование  выходили только добровольцы  –  грабить случайных прохожих. Под арест отправляли уж совсем безденежных. Или налетали с внезапными проверками на квартиры обывателей, особенно, на те,  где имелись молодые барышни.

Ни одного патруля Наметкин не встретил на пустых улицах. Пришёл домой быстро, ощущая на ходу, как в желудке плещутся два литра вишневки.

Серая летняя ночь уже перетекала в утро. Но уснуть не получалось. Едва Наметкин закрывал глаза, как нападала морская болезнь. Словно на  корабле в шторм,  его качало из стороны в сторону, тошнота подкатывала к горлу.

В конце концов, Наметкин все-таки победил себя:  медленно и осторожно  стал засыпать.

Получаса не прошло, как дом содрогнулся от грохота.

Слетела с петель входная дверь и хлопнулась на пол. По ней в комнату вбежали два чеха с манлихерами наперевес и поручик русской армии с наганом в руке.

− Что? Кто такие? Как посмели?..  –  всполошился Наметкин.

− Вот он  − красный мерзавец, продажная шкура! Большевицкий шпион!  –  взревел поручик и воткнул ствол револьвера Наметкину в открытый от ужаса рот,  раздирая ему язык и небо.

− Прощайся с жизнью, ракалья!..

− О…о…о… – только и выжал из себя Наметкин,  дико вращая глазами.

– Что?! – прищурился поручик.  –  Издеваться? – и провернул ствол револьвера.

Кровь судебного следователя потекла струей изо рта на измятую, влажную от сна  исподнюю сорочку.

− Э… э ...  –  Наметкин изо всех сил с мольбой смотрел на чехов.

Но чехи только усмехались от порога.

Поручик вытащил револьвер, сунул в кобуру и застегнул её.

− Так что ты хотел сказать, тварь? Признаться? Признавайся, если жить не надоело.

− Го... господин поручик... Ваше благородие ... Христом-Богом... Не большевик я, не шпион! Кто угодно подтвердит. Клянусь!

Отступив на шаг, поручик критически оглядел Наметкина с ног до головы.

− Значит, не желаешь признаваться,  –  и снова расстегнул кобуру.

− Да я же вас знаю! − закричал Наметкин.  –  И вы меня тоже знаете!.. Вы поручик Шереметьевский!

− Меня все шпионы знают,  –  усмехнулся поручик. − И красные, и белые.

− Я судебный следователь Наметкин!.. Мы с вами у коменданта  Голицына вчера были. Он подтвердит мою личность.

− Следователь...  –  неожиданно сбавил тон поручик. – Эдак любой краснопузый назовется следователем.

Он повернулся к чехам:

– Что, братцы, расстрелять мерзавца на месте? Или в контрразведку?

– В контрразведку!  –  крикнул Наметкин. – Веди в контрразведку.

– Сам захотел, – отметил  поручик. – Пошел!

Следователь торопливо оделся. Не дожидаясь команды, сцепил руки за спиной, как предписывают правила сопровождения арестованных. Семенящим шагом, иногда вприпрыжку, двинулся вслед за широко шагающим поручиком. Легионеры шагали тоже широко. И время от времени подбадривали Наметкина сзади штык-ножами манлихеров.

Через четверть часа они были у особняка инженера Ипатьева.

Острог, установленный большевиками, когда они держали здесь Романовых, стоял по-прежнему. На вышке у ворот  – снова пулеметчик, только чешский, а над пулеметчиком развевается флаг будущей Чехословакии. У проходной двое часовых –  рядовой и сержант.

− Арестованный на допрос к капитану Зайчеку, – заявил поручик.

− Как прозвають пана? − вежливо осведомился сержант.

− Я поручик Шереметьевский. Со мной арестованный −  следователь Наметкин. Бывший. Теперь красный шпион и лазутчик.

Сержант отступил внутрь проходной, снял трубку внутреннего телефона и крутанул ручку. Сказал несколько слов по-чешски, выслушал, бросил испытывающий взгляд на поручика.

− Проходьте. Брат капитан Зайчек приказал.

Первое, что увидел Наметкин в вестибюле,  на  площадке входной лестницы,  –  огромное чучело бурого медведя без головы. Косматая голова без ушей и с блестящими черными пуговицами вместо глаз лежала рядом. Проходя мимо чучела, Наметкин на секунду представил, как около медведя по нескольку раз в день ходили Романовы. Где, интересно, была тогда голова? Он даже шаг придержал, но в спину тотчас уперлось острие  штык-ножа.

− Дале, дале! −  прикрикнул легионер.

Поручик Шереметьевский дошел до другой, внутренней,  лестницы во двор и уже спускался вниз.

Они вышли во двор, заросший  пучками травы на желтой земле, окаменевшей от жары. В запущенном неряшливом саду несколько тополей и дубов  шевелили пыльными листьями под легким ветром.

− Сюда! – приказал поручик, открывая внутреннюю дверь на первый этаж.

Теперь они попали на темную деревянную лестницу в полуподвал. Спускаясь, Наметкин машинально насчитал двадцать три ступеньки.

В полуподвальную комнату свет проникал через два маленьких окна под потолком. По ту сторону толстого мутного стекла мелькали грязные солдатские ботинки, сверкающие офицерские сапоги, щегольские штиблеты с мелкими пуговицами на светлых гамашах, крестьянские лапти, женские боты; прокатились с жестяным звоном мелкие колеса тележки.

Стены и даже потолок комнаты оказались в выщербинах. Особенно густо их  было на задней стене и на правой − около боковой двери в чулан. Тут и штукатурка обвалена. В одной выщербине Наметкин без труда разглядел застрявшую пулю.

−  Brate kapitán, − сказал сержант. − Svůj rozkaz vykonán. Zadržený převezen[1].

− Volný[2], – раздался голос из дальнего угла. – И вы, поручик,  тоже свободны.

Наметкин даже головы не повернул на голос. Он оторвать глаз не мог от удивительного деревянного кресла посередине комнаты. Явно старинное, темного резного дуба, с высокой готической спинкой. Судя по отполированным подлокотникам, использовалось кресло часто. К каждому подлокотнику с торчащими железными шипами  прибиты ручные кандалы. Спинка и сиденье тоже густо утыканы, как  сапожная щетка,  длинными стальными  шипами, окрашенными чем-то черным. Кровь, конечно, старая, запекшаяся.

− Значит, у нас в гостях господин Наметкин… Алексей Павлович…  −  вполголоса  констатировал голос.

Теперь следователь увидел в углу, за небольшим канцелярским столом  капитана в русском мундире, но с красно-белой ленточкой в петлицах  Узкое лицо капитана казалось высушенным на солнце пустыни – голый череп, обтянутый синеватой кожей, сквозь которую, казалось, просвечивались кости. Глаза спрятаны за черными очками. Перед капитаном на столе лежали две стопки − фотографии слева и стеклянные пластинки фотонегативов справа.

− Прошу, любезный Алексей Павлович. Будьте, как дома, –  капитан указал на стул рядом с собой. − Я капитан Йозеф Зайчек. А можно и проще – Йозеф Николаевич. Милости прошу.

Наметкин пробулькал что-то и сел, не отводя взгляда от удивительного кресла.

− Понравилось? Знаете, что за мебель?  –  поинтересовался капитан.

− Да,  –  проглотил комок Наметкин.  –  Пыточное кресло инквизиции.

− Замечательно! В самую точку,  –  восхитился капитан.  –  Вы наш первый посетитель, кто ответил правильно. Интересовались темой?

− Приходилось…  В университете.

− А вот еще, взгляните. Вам любопытно будет,  –  капитан взял фотографию из левой стопки и протянул Наметкину.

На фотокопии старинной гравюры − река, несколько монахов на берегу около сооружения, похожего на античную баллисту. Один конец длинного рычага удерживают двое монахов, к другому концу, зависшему над водой, привязано кресло, и в нём − женщина в цепях.

− Купание ведьмы, − сказал Наметкин. − Жертву следует держать под водой до захлёба. Если выдержит, значит, ведьма. Захлебнется и помрет – не виновата.

− Верно, – шевельнул бровями капитан. – А вот еще чудесная картинка.

Здесь три жертвы были посажены на колья. Острые концы кольев торчали у каждого из спины.

− Ничего странного не замечаете?

− Не замечаю, – ответил Наметкин. – Обычная отвратительная процедура.

− Обычная, да не совсем, – усмехнулся  капитан. – Сажать на кол –  чисто азиатский способ казни, точнее, древнекитайский. Оттуда он перешел к туркам. Но турки испортили дело. Казнили именно так, как нарисовано. А надо несколько иначе... От турок способ переняла католическая инквизиция, и святые отцы  турецкую ошибку повторили. Не догадываетесь, какую?

− Никак нет. Не догадываюсь.

− Кол острием должен не через спину выходить, а через горло.

Зачем же? – внезапно севшим голосом просипел Наметкин

− Да затем, чтобы жертва мучилась подольше, – с добросердечной улыбкой пояснил Йозеф Николаевич.

Он перетасовал фотографии.

− Удивительно... – в раздумье произнес капитан. – Нет предела человеческой фантазии. Особенно, в способах насилия в отношении ближнего своего. Полюбуйтесь... Знаменитый «Испанский сапог»: такое, понимаете, крепление на ноге с металлической пластинкой. Пластинка постепенно затягивается, чтобы так же медленно ломать человеку кости ног. Для усиления эффекта иногда к работе палачей подключается сам инквизитор, который бьет молотком по «сапогу». После таких пыток все кости жертвы ниже колена раздроблены, а израненная кожа выглядит, как мешочек для этих костей… А вот милейшая  «Дочь дворника»: жертва заковывается в такой позе, что уже через несколько минут мышечный спазм вызывает во всем теле невыносимые боли, особенно, в животе и в анусе… Здесь изображена очаровательная «Нюрнбергская дева»: обвиняемого помещают в деревянный саркофаг, где его тело протыкается острыми пиками, расположенными так, чтобы ни один из жизненно важных органов не был задет. И тогда агония растягивается надолго. Сутками может тянуться... А здесь моя любимая обувь - «Железные башмаки». Видите под пяткой острый шип? Если покрутить специальный винт, шип вылезает из пятки башмака вверх. Жертве приходится стоять на цыпочках до истощения всех своих сил. Постойте на носках  − сколько вы протянете?

− Душевно вам признателен, Иосиф Николаевич. В другой раз, пожалуй, попробую, − вежливо отказался Наметкин.

− Как угодно, − пожал плечами капитан. − Было бы предложено. Здесь − очень удобный в работе крюк «кошачий коготь». Понятно, что используется не для того, чтобы почесать вам спину. Плоть жертвы разрывается крюком медленно, болезненно; «кошачьими когтями» вырывают не только куски тела, но и ребра... Еще гляньте: очень аппетитная «груша». Вставляется в анус и раскрывается таким образом, чтобы причинить жертве поистине адскую, немыслимую боль... Тут, взгляните, − замечательная «Колыбель Иуды». Простенькая деревянная пирамида. Самое безобидное орудие. Не разрывает мышцы, не ломает кости, не протыкает спину или горло. Грешника сажают на острие пирамиды, он от боли теряет сознание, его обливают водой, приводят в чувство. И процедура начинается сызнова. Вам, конечно, понравилось.

− Просто великолепно, − прохрипел Наметкин. –  Я в восторге.

− А на сей шедевр пыточного искусства, Алексей Павлович, обращаю ваше особое внимание. В этой пытке есть что-то философское, − капитан вытащил фотографию из середины пачки. − Вот: «Очищение души». Инквизиторы порой проявляли удивительную гуманность по отношению к обвиняемым. Пытались спасти их души еще на этом свете, чтобы грешники, не дай Боже, не попали в ад, даже если они упорно  не желают отречься от  Князя тьмы. Для спасения  души жертве вливали в горло кипящую воду. Или запихивали ему туда же горящие угли. Или поили раскаленным свинцом. Результат, как вы понимаете, достигался немедленно. Не знаю, как душа, а тело уж точно отзывалось на такую заботу сразу.

 

 Очищение души.

 

− Очень впечатляет, − признался Наметкин.

− И все-таки, сколько жестокости! − вздохнул капитан. − Куда катится человечество?

Он отобрал у Наметкина фотографии и  несколько минут молча изучал лицо следователя.  Алексей Павлович постепенно сжался.

− А что вы сказали бы по поводу того, чтобы использовать верные, многократно испытанные способы инквизиции в современной практике добывания истины? В контрразведке, например.

– М… м… м…  –  с трудом выжал из себя Наметкин.

– Извините, не совсем вас понял, Алексей Павлович. Что вы сказали?

− Я… я лишь хотел отметить, что даже лучшие, испытанные веками методы могут заставить, кого угодно  признаться, в чём угодно.

− Не каждого!  – живо возразил капитан.  – Да, попадаются моральные уроды и фанатики – эти  способны перенести любую боль, любую пытку. И даже радуются своим мукам. Не страха ради иудейска, а во славу своих идей, часто совершенно идиотских. Вот тут − да, тут  использовать пытку надо с умом. Понимать, где вранье самолюбца, где оговор, а где верное признание.

– Полностью с вами согласен. Талант нужен... Особый.

− Итак, любезный Алексей Павлович, вы находитесь… где вы находитесь?

− В контрразведке, разумеется.

− Не совсем так. Здесь контрразведка и инквизиция одновременно. Вы прекрасно понимаете, что ваш арест − не пустячок. Без серьезных оснований никто вас сюда не притащил бы. А коль скоро попалась птичка, то инквизиция ее из клетки не выпустит. Чтоб не ронять свою репутацию.

− Тогда, может быть, соблаговолите, милостивый государь,  известить, в чём моё преступление?

Капитан Зайчек ласково улыбнулся.

− Да какая разница! Разве вам не всё равно?  Главное,  вы здесь. И жизнь ваша изменилась. И еще не ясно, прекратится ли она − здесь и сейчас − или продолжится.

Лоб Наметкина заблестел, ручейки стекали по щекам и падали на пол.

− Да не спешите вы так переживать! – воскликнул  капитан Зайчек. − У нас с вами ещё есть шанс понять друг друга.

− И что же я должен понять? Потрудитесь разъяснить.

− Потружусь... Как же – потружусь, – пообещал капитан. – А вы сами не догадываетесь?

Наметкин отрицательно покачал головой.

− Я бы мог спросить, кто из большевиков вас завербовал. И кого вы завербовали. Но для начала скажите, почему вы манкируете своими служебными обязанностями?

− Ах, вот вы о чем! – перевел дух Наметкин. – Всё как раз наоборот. Именно мои служебные обязанности запрещают нарушать уголовно-процессуальный кодекс и приступать к следствию, которое позже  любым официальным учреждением может быть признано юридически ничтожным. Мне моя деловая репутация еще дорога.

– Значит, речь всего-навсего о формальной процедуре?

– Так ведь вся юстиция состоит из формальных процедур.

− Слышал, как же: fiat justitia et pereat mundus. «Пусть рухнет мир, но восторжест­вует юстиция». То есть, правосудие. Справедливость.

− Кому нужна будет справедливость, если рухнет мир? – с грустью  возразил Наметкин. − К тому же мне эта максима известна в несколько другом варианте: fiat justitia, ruat caelum. «Правосудие должно совершиться, даже если рухнут небеса». Луций Кальпурний Пизон, римский консул, 58-й год до Рождества Христова.

− Так-так-так… У нас с вами получается дискуссия, почти академическая. Такое и в застенках инквизиции случалось, да…

Наметкин умоляюще сложил руки.

− Иосиф Николаевич, поверьте, о дискуссиях я не думал, когда говорил, что мне нужно постановление прокурора. И сейчас не думаю. У меня к вам огромная просьба... Можно?

− Разумеется. Для вас готов сделать всё.

Но Наметкин ничего не успел сказать.

Широко отворилась дверь. На пороге стоял сам генерал Гайда – без фуражки, прилизанный, верхние пуговицы кителя расстегнуты. И улыбался он тоже по-домашнему, тепло, добродушно.

− Brate generál... – привстал капитан.

− Сидите, брат капитан, сидите. А вам, Алексей Павлович, доброго здоровья. Рад вас видеть у меня в гостях.

Наметкин секунду подержал широкую генеральскую ладонь − холодную, словно Гайду только что привезли из морга. И осторожно освободился.

– Смотрю, господин следователь, вы уже приступили.

– Вы имеете в виду?..

Гайда повел рукой вокруг.

– Предполагаемое место преступления. И вы здесь. Значит, уже начали следствие.

− Но я уже пояснял коменданту Сабельникову... И капитану Зайчеку сейчас, – промямлил Наметкин. – Процессуальный кодекс… Мне нужно предписание... Постановление прокурора...

− Уже слышали, – сказал капитан. – Но, прежде чем вы пожелаете  объяснить нам еще что-нибудь, предлагаю , как следует, подумать. Может быть, вам будет удобнее принимать решение на этом седалище? – Зайчек кивнул в сторону пыточного кресла.

− Да, не стесняйтесь, Алексей Павлович,  – подбодрил Гайда. – Капитан всё для вас сделает. Я его попрошу, чтоб ни в чём не давал отказа. А постановление... Вы его получите. Немедленно. От капитана. Так?

− Уже выдано, – мягко заверил Зайчек. 

– Очень хорошо, − порадовался Гайда. − Когда думаете приступить, Алексей Павлович?

− М... м... м... − промычал следователь.

− Все понятно! Значит, уже завтра. Очень хорошо. У вас, у криминалистов, считается, что лучше всего удается расследование по горячим следам. Так?

− Именно так.

− Конечно, нужные следы давно остыли, − сказал Гайда. − Ведь Романовых расстреляли именно здесь с полмесяца тому. Всех. И семью, и слуг с доктором. Убийство царской семьи жы́дами – именно жы́дами! – должно быть расследовано быстро и убедительно. Чудовищное преступление красного колена Гадова должно стать известным всему миру. Желаю успеха!

И Гайда ушел.

− Скажите, Алексей Павлович, – снял черные очки Зайчек и показал прищуренные глаза в красной паутине капилляров. – Мне, чеху, всё равно, что вы ответите… Но всё-таки хочу спросить. Вы русский человек? Православный?

Наметкин молча расстегнул воротник рубашки и показал нательный крестик.

− Значит, вы можете действовать с чистой совестью, не оглядываясь на  расовые интересы или на предрассудки иудейского интернационала.

−  Иосиф Николаевич, мне нужны помощники.

− Я не могу подбирать вам помощников. Кроме того,  уже есть группа. Она вас ждет. Командует капитан Малиновский. В ней же приказом начальника гарнизона состоит и поручик Шереметьевский, который имел честь с вами сегодня познакомиться.

− Да... – криво усмехнулся Наметкин. – Имел честь, действительно. С револьвером по моей голове.

− Поручик, в самом деле, целеустремленный человек. Зато с ним я уверен, что могу рассчитывать на ваше доверие и помощь. Могу? − и он подмигнул в сторону пыточного кресла.

− Безусловно! В пределах моих полномочий, – на всякий случай уточнил Наметкин.

− А вот это… – указал капитан на стопку стеклянных фотопластинок. − Самые настоящие сокровища. Лично для вас старались.

− То есть?

− Мы собрали по всем фотопавильонам города исходный материал. Обычно фотохудожники, выполнив заказ, оставляют себе негативы. Вы, конечно, догадываетесь, что может извлечь из них хороший сыщик. Или следователь судебной палаты.

− Персоны. Установление личности.

− Вот-вот! Достаточно пройтись по списку  клиентов, имея добросовестных свидетелей… И − рыбки в сачке. Есть ли  на негативах большевики, их прислужники… Кто из них  бежал, кто скрылся в подполье. Где у них здесь семьи... Архивы и документы свои большевики или уничтожили, или вывезли. Не найти даже списка охранников особняка Ипатьева.

Капитан нажал кнопку звонка. Появился Шереметьевский.

− Господин поручик, не откажите в любезности − проводите нашего почетного гостя. Салют и цветы в другой раз.

 

Во дворе, пустом час назад, толпились русские солдаты и офицеры. Лопатами и кирками они усердно перекапывали  землю.

− Что это, поручик?  Что они ищут? –  спросил следователь. − Сокровища царские?

Злобно глянув на Наметкина, поручик произнес сквозь зубы:

− Волонтеры. Неравнодушные русские военные люди. Вашу работу работают,  между прочим, пока вы  хлещете  водку.

− В чём же тут моя работа? − водку Наметкин решил пропустить мимо ушей.

–  Трупы Романовых искать. И найти.

– А разве большевики их не увезли? Живыми? Или мертвыми?

–  Это я должен у вас спросить, господин дезертир. Почему-то не повешенный.

− Ну, какой же я дезертир! − мягко запротестовал Наметкин. − У каждого своя служба, свой устав и правила свои. У армейских  свои, у судейских свои.

− Ты мне дурочку ещё покрути!  – с угрозой произнес Шереметьевский и положил ладонь на кобуру.  –  Война идет! Какие могут быть правила? Тебе высшая военная власть приказывает! За неповиновение  –  расстрел на месте. Не единственный сыскарь ты здесь. Засажу тебе сейчас пулю в башку при попытке к бегству. А завтра другой следователь  придет и с удовольствием продолжит дело.

– При попытке к бегству? Разве я арестован?

Не отвечая, поручик плюнул Наметкину под ноги.

Наметкин прижал обе руки к груди и заговорил добросердечно:

− Дорогой Андрей...  Андреевич, кажется? И я тоже − как человек и как юрист − не меньше вашего хочу найти истину. И очень рад работать вместе с вами  –  с таким решительным и целеустремленным офицером.

− Хм... Рад он!.. Меня-то за дурака не держи.

− Напрасно сомневаетесь, – заверил Наметкин.  –  Совершенно напрасно.

− У вас приказ чехословацкого командования. И все полномочия. Вот берите волонтеров, командуйте.

− Нет, Андрей Андреевич, − решительно сказал Наметкин. − Нечего здесь нам делать. Никакого смысла. Это я точно вам говорю. Но всё равно, пусть копают до конца. Самостоятельно. А потом мы уже с полным обоснованием исключим версию о возможном захоронении возможно расстрелянных  Романовых в саду дома инженера  Ипатьева.

− Да, пожалуй... –  с неохотой  согласился поручик. − Землекопам руководство следователя не нужно.

− Почему-то я уверен, Андрей Андреевич, что мы с вами  хорошо сработаемся.

− Куда вы от меня денетесь!..  –  усмехнулся поручик.

− Как и вы от меня. Поскольку приказом заняты в следовательской группе. Под моим началом. Официально. В криминальной части, − уточнил Наметкин.

− Да что вы заладили, как попугай!  «Официально-неофициально!» Я бы на вашем месте поменьше болтовней занимался. Повторяю, если не поняли: война! Решения принимаются быстро, и приговоры исполняются мгновенно.

− Тогда начнем завтра. Встречаемся у начальника гарнизона. Только ...  –  Наметкин многозначительно замолчал, усмехаясь внутренне: сейчас я тебя щелкну по носу.

− Что «только»?  –  не выдержал  поручик.

− Скажу вам по секрету, если желаете... Но − между нами. Хорошо?

− И что же?

− Обещаете?

− Смотря что…

Склонившись к уху поручика, Наметкин сказал, четко выговаривая каждое слово:

− Никто Романовых не расстреливал. Может быть, только Николая. Остальные давно в Перми. А может быть, уже и дальше − в Германии. Немцы приказали Ленину. Кайзер забирает или уже забрал Александру как германскую принцессу. С детьми. Так что наши задачи, поручик, сводятся к тому, чтобы облечь эту ситуацию в официальную форму. Только и всего. До завтра, поручик.

 

Наутро, ровно в восемь Наметкин был в штабе полковника Голицына. Здесь его уже ждали два офицера и трое штатских.

− Капитан Малиновский Дмитрий Аполлонович,  –  крепко пожал Наметкину руку  седой высокий, очень худой и очень загорелый офицер.

− Дмитрий Аполлонович, –  подал из-за стола голос полковник Голицын, –  назначен руководителем. Это не значит, что капитан будет вам во всем приказывать, Алексей Павлович. Широкие полномочия даны капитану,  чтобы надежно обеспечить работу следователя.

Подошел пожилой штатский – чеховская седеющая бородка, пенсне на черном шнурке, потертый сюртук.

– Доктор Деревенько Владимир Николаевич.

– Очень рад. Наметкин.

Во втором штатском  военного можно было узнать за версту

− Профессор академии генерального штаба Медведев Александр Иванович, − представился он. −  Криминалист. Буду рад оказаться вам полезным.

Наметкин встрепенулся, замигал, заулыбался.

− Профессор... Большая честь! Я читал все ваши работы. Премного благодарен. Мечтать не мог, что буду вот так, рядом с вами, в общем расследовании.  Премного...  –  говорил он, с чувством пожимая руку профессору.

Поручик  Шереметьевский  сделал вид, словно не заметил следователя. Но Наметкин подчёркнуто ему поклонился издалека.

− А это кто? – тихо спросил Наметкин доктора, когда все расселись за столом, и кивнул в сторону высокого и сгорбленного старика с небольшим  клином седой бороды. Он не сел за стол, а остался в углу − с таким видом, словно  попал сюда случайно. Иногда  коротко и с раздражением оглядывал кабинет  и собравшихся.

− А!  –  сказал Деревенько. И −  громко  старику.  –  Терентий Иванович! Что же вы там?  –  Наметкину шепнул: – Царский камердинер, Чемодуров.

− Да-да!  – подхватил полковник Голицын.  –  Пожалуйте, господин Чемодуров. Без вас никак, вы такой же участник расследования.

−  Итак, – продолжил полковник. − Познакомились. Вам слово, Алексей Павлович. Да, кстати, господин Наметкин, − вот ваш  документ, Извольте. Я попросил для удобства  бумагу сюда доставить.

Наметкин прочел:

 

Прокурор екатеринбургского областного суда

г-ну судебному следователю по важнейшим делам  Наметкину А.П.

 

На основании 288 ст. уст. угол. суд., предлагаю Вам незамедлительно  приступить к производству предварительного следствия по делу убийства бывшего Государя Императора Николая Второго по признакам преступления, предусмотренного 1453 ст. улож. о наказаниях.

При сем прилагаю протокол допроса Фёдора Никитича Горшкова.

 

И. д. прокурора Кутузов

Секретарев Богословский

 

− Это то, что вы ждали? − спросил начальник гарнизона.

− Именно. Но Кутузова, товарища прокурора,  кажется, в городе не было?

− И сейчас нет, − ворчливо сказал полковник. −  На даче разыскали. Так он, юрист, долго понять не мог, что такое приказы военной власти.  Ничего, скоро привыкнут...

− Позвольте?.. − рассеянно  произнес Наметкин  и продолжил читать.

 

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

 

31/18 июля 1918 года в городе Екатеринбурге  и. д. прокурора екатеринбургского окружного суда Кутузов допрашивал  гр. Фёдора Никитича Горшкова, 28 лет, проживающего в городе Екатеринбурге по  Тимофеевской набережной, дом № 10-а, который показал, что дня за два до занятия  чехословацкими  войсками города Екатеринбурга  встретил вечером в Харитоньевском саду судебного следователя Михаила Владимировича Томашевского, проживающего по 2-й Береговой улице. В разговоре по поводу убийства бывшего императора Николая Второго Томашевский мне сказал, что он слышал от лица, как бы бывшего очевидцем, или же  от лица, близко стоявшего к  советской власти, подробности совершения этого убийства. На дальнейшие мои расспросы он сказал, что вся царская семья была собрана в столовой комнате, и тогда им объявили, что все они будут расстреляны. Вскоре после этого  последовал залп  латышей по Царской семье, и все они попадали на пол. Затем  латыши стали проверять, все ли убиты, и здесь обнаружилось, что великая княжна Анастасия Николаевна жива, и когда прикоснулись к ней, то она страшно закричала. Ей был нанесен удар прикладом ружья по голове, а потом нанесли ей 32 штыковых раны. На этом разговор был окончен. Могу добавить, что в доме, где жил Томашевский, живут ещё 4 комиссара. Томашевский жил в квартире комиссара Александра Ивановича Старкова, приехавшего из Сысертского завода. Однажды я заходил в квартиру Томашевского, но никого из комиссаров не видел. Жил он на 2-й Береговой улице, со стороны Покровского проспекта по правой стороне, в красном полукаменном доме, вблизи лавки Общества потребителей. Царская семья была расстреляна ночью, а куда были увезены трупы, он мне ничего не говорил.

Показания прочитаны, записано верно.

Добавляю, что разговор с Томашевским происходил наедине.

Федор Никитич Горшков

и. д. прокурора Кутузов

 

«Что за бред? – удивлялся Наметкин. – «Как бы бывшего очевидцем …» Все-таки, бывшего или как бы? Почему самого Томашевского не допросил, а какого-то неясного обывателя? И нашел же источник − знакомый знакомого на седьмом киселе... «Латыши дали залп...» Где? В столовой?! А следы расстрела? Как такую чепуху можно в протокол вписывать? «32 штыковых раны...» Кто их считал и кто записывал? Всё понятно: Кутузова, товарища прокурора,  навестил поручик Шереметьевский. И Кутузов сочинил Горшкова с Томашевским, потому что без повода уголовное дело не возбуждается...»

− Ещё момент, господа, очень важный, − сказал он.

Наметкин раскрыл свой портфель старой коричневой кожи, потертый и светлый на углах, достал официальный бланк со штампом окружного суда и написал:

 
ПОСТАНОВЛЕНИЕ

 

          1918 года, июля 30-го дня судебный следователь екатеринбургского суда по важнейшим делом, рассмотрев предложение товарища прокурора суда от сего числа за № 131 о производстве предварительного следствия по делу об убийстве бывшего государя императора Николая Александровича и находя, что в обстоятельствах, изложенных в нём, заключаются указания на признаки преступления, предусмотренного 1453-й  статьей уложения о наказаниях и подсудного общим судебным учреждениям, и руководствуясь 2881-м и 4-м пунктом 297-й статьи устава уголовного суда,

 

ПОСТАНОВИЛ:

 

− приступить  к  производству следствия.

 

               Исполняющий должность судебного следователя

  А.П. Наметкин

 

Перевел с облегчением дух и  расписался.

− Вот теперь всё! Никаких препятствий для исполнения закона и следствия, – объявил Наметкин.

− С Богом! – сказал полковник Голицын. –Теперь к Ипатьеву?

− Нет, − возразил следователь. – Сначала послушаем господина поручика. И осмотрим вещественные доказательства. Для приобщения к делу. Они при вас?

Шереметьевский молча положил на стол узелок из носового платка и развязал.

На стол  лег небольшой мальтийский крест в изумрудах. Поперек креста −  глубокий след,  явно от удара топором. Несколько небольших камней, в четверть карата, выпали из гнезд.

Затем поручик выложил пряжку − латунную, с двуглавым орлом, от офицерского ремня. Женскую серёжку с небольшой жемчужиной, найденной в земле и от земли потемневшей. Несколько крючков от женских платьев, часть корсета из китового уса,  отрубленного или отрезанного. Три кусочка свинца, спекшихся от огня. Железную оболочку пули под патрон 9х19 миллиметров для десятизарядного  маузера С96. Кусочки какого-то  металла, явно побывавшего в огне.

Наметкин извлек из портфеля исцарапанное увеличительно стекло. Взял крест, но вдруг Чемодуров вырвал крест у него из рук.

Старик долго смотрел на находку, потом его лицо сморщилось, как печеное яблоко, и перекосилось. Чемодуров по-детски всхлипнул и заплакал − тоже по-детски: легко и ясно.

− Дайте ему воды, − приказал полковник Голицын.

Зубы Чемодурова стучали о край толстого граненого стакана, но несколько глотков ему удалось сделать.

− Похоже, заразным животным это, в самом деле,  принадлежать не могло… −  заметил профессор Медведев.

− Успокойтесь, Терентий Иванович, − мягко сказал доктор Деревенько и взял старика за руку −  правую, как делает гипнотизер в начале сеанса. − Мы с вами, мы вас не оставим. Вы узнали вещь?

− Го… государыни крест. Никогда с ним не расстается… не расставалась, ни на час. Крест здесь, стало быть, государыни нет.

− Она могла потерять его, или кто-то украл. Допускаете?

− Не допускаю! − огрызнулся Чемодуров и выпрямился. − Потерять не могла, а украсть… Кто? Я? Или Харитонов? Демидова Аннушка? Трупп? Никто не мог! Даже если б захотел. Крест всегда был при ней.

Пока Наметкин составлял список найденного и приобщал к делу, Чемодуров выплакал слезы и затих. Теперь его ничего вокруг не интересовало, он был один в своем мире, и никакого дела до окружающего. Напрасно Наметкин, а потом доктор предлагали  ему осмотреть остальное − Чемодуров отстранил всех худой, дрожащей рукой, сел в углу и снова окаменел, глядя в окно.

− Одномоментный аутизм, − сказал доктор. – Отойдет через несколько часов.

Наметкин кивнул и поднялся.

− Следующая станция − особняк инженера Ипатьева или, как большевики назвали, «Дом особого назначения». Острог, проще говоря.

− Успехов, господа, − сказал полковник Голицын. – Надеюсь, справитесь быстро.

− С результатом не задержим, − заверил Наметкин.

− Ну-ну, − проворчал поручик Шереметьевский. − Быстро только котята делаются, да слепые родятся…

 Чехословацкие легионеры на томском вокзале. Сибирь, 1918 год.

 

СЕГОДНЯ у проходной ипатьевского особняка обнаружился усиленный караул, смешанный − казаки с легионерами. Под острогом, в тени, расположись преторианцы Гайды  в черно-красных черкесках, оружие наготове. Наметкин насчитал десять «льюисов».

Напротив острога, у дома Попова, два десятка лошадей связаны по-казачьи −  повод одной к седлу другой. Тут же сверкали черно-серебристым лаком два роскошных паккарда на десять мест каждый, обитые изнутри алым сафьяном. Поодаль − скромный мышастый рено с помятыми крыльями, густо заляпанный грязью.

Наметкин шагнул к часовым, но неожиданно уткнулся грудью в штык-нож.

− Назад сдайте, уважаемый, − сказал пожилой казак сибирского войска в фуражке с большим козырьком, окрашенным в серо-зеленый полевой цвет и с такими же пуговицами.

Он был без оружия, в правой руке держал плоскую фляжку в кожаном чехле. Отвинтил крышку, сделал несколько глотков. С выражением ужаса резко выдохнул ядовитый дух денатурата и передал фляжку легионеру. Отдышавшись, добавил:

− На сто шагов отойдите, господа почтенные. У чехов такая забава есть − сначала стрелять, а фамилию спрашивать потом.

Легионер оторвался от фляжки и кивнул:

− То можем. Идить подале.

− Я судебный следователь Наметкин. Со мной группа криминалистов. У меня ордер, точнее, приказ генерала Гайды и полковника Голицына на осмотр дома. Прошу отворить.

− Гайды? − удивился легионер. − Так ведь от брата генерала Гайды с утра другой приказ: не пускать никого − хоть папу Римского, хоть самого Йезуса Христуса.

− Папу вы можете не пропускать, а судебного следователя обязаны.

− Будемо стрелять, − пригрозил легионер и щелкнул затвором винтовки.

На вышке зашевелились, заскрипели доски помоста.

− Co jste se tam dostal, Marek? − спросил пулеметчик.

− Několik ruských prasata. Z cirkusu. Chtějí vstoupit.

− Dům je chlívek?

− Ano, a tam jejich přátelé, jako jsou prasata.

− Tak ať je do klobásy. Již dlouhou dobu doma klobásy nezkusil. Minul. Umí vařit.

− Teď si čerstvé mleté ​​hovězí maso. Takže večer byl připraven.[3]

Легионер приставил ствол манлихера ко лбу Наметкина и прицелился. Следователь мгновенно облился потом, со лба покатились крупные капли.

− Отставить! − резко прозвучала команда.

Капитан Малиновский и поручик Шереметьевский уже стояли с двух сторон легионера, и два револьвера были приставлены к его голове.

− Следующие, после вашего, выстрелы − наши, − предупредил Малиновский.

− Теперь опустил винтовку, − приказал поручик. − Поставил на предохранитель. Отдал винтовку мне в руки. А теперь начальника караула сюда − немедленно.

С белым, как известка, лицом легионер бросился в дежурку. Оттуда выкатился жирный легионер с двумя сержантскими лычками на погонах.

Доктор Деревенько слегка толкнул локтем Чемодурова:

− Узнаете?

− Такого не забыть, − тихо произнес Чемодуров и сплюнул.

− Начальник караула четарж Йозеф Спичка, − козырнул толстяк. − В чем нужда, панове офицеры?

Выслушав капитана, сказал:

− Пан командир может не показывать ордер. Вам брат генерал Гайда дал приказ вчера, мне − сегодня. Никого не пропускать до вечера.

Обернувшись, капитан сказал Наметкину:

− Сержант прав. По воинскому уставу, выполняется последний приказ.

Было слышно, как скрипнула во дворе входная дверь, ветер донес шум, скрипичную музыку, пьяный смех. Взвизгнула женщина.

− Бал? Юбилей? − поинтересовался повеселевший Наметкин и подмигнул толстяку.

− Официальная политическая встреча, − внушительно осведомил четарж. − Генерал Гайда и командующий всех наших войск господин генерал Морис Жанен. Заседание.

− А сие динамо от английской миссии? − кивнул Малиновский в сторону грязного рено. – Да вы, верно, и не знаете ничего…

Быть ничего не знающим сержант не захотел.

− То английская коляска, приехал полковник сэр Альфред Нокс. Вместе с братом генералом Гайдой вашего президента привез.

− Президента? − удивился Малиновский. − Президента чего?

− Президента вашей Руссии, − заявил четарж Спичка.

Капитан переглянулся с Наметкиным и поручиком. Те одновременно пожали плечами. Поручик фыркнул.

− Откуда он взялся, ракалья? − произнес он.

− У нас никогда не было президента, − сказал Наметкин, улыбаясь. − И никогда мы президента не выбирали.

− Значит, теперь будет. И выбирать не надо. Скажите спасибо Антанте. И брату генералу с английским полковником.

− Скажем, скажем… − злобно пообещал поручик Шереметьевский.

− И кто же он, президент? − поинтересовался Наметкин.

− Так ваш адмирал − Кóлчак!

− С Черного моря?

− С Китаю. А брат генерал Гайда теперь главнокомандующий  всей русской армии в Сибиру. Завтра приходьте.

− В Коптяки, − сказал Наметкин.  − На вокзал, к поезду.

 

− Президент… − кипятился по дороге Шереметьевский. − Видали? Какой-то цирюльник  – русский главнокомандующий! Завтра они нам еще и  царя своего привезут...

− А что же вы хотели? − сказал профессор Медведев. − Мы  не хозяева на своей земле.

− Пока  не хозяева! − заявил поручик.

 

Станция, где вчера  кипела погрузка в чехословацкие эшелоны, была пуста. Ни вагона, ни паровоза. И непривычная тишина. Только на перроне начальник станции, сняв красную фуражку, загорал на скамейке, подставив солнцу желтую лысину.

− В Коптяки? И не надейтесь, господа, бесполезно, −  сказал он Наметкину, не вставая. − Ничем помочь не могу. Даже маневровых нет, все чехи расхватали.

− А дрезина у обходчиков?

− Чехособаки и дрезину утащили. К себе домой повезли.

− Так-с, − констатировал Малиновский. − А проходящие поезда? Какой ближайший по расписанию? Кстати, вы обратили внимание, уважаемый, что перед вами офицеры?

− Виноват, ваше высокоблагородие, − вскочил начальник и нахлобучил красный картуз. − Давно не видел  офицеров. Всё  большевики да чехословаки…

− Так что с расписанием? Когда проходящий?

− Извольте что полегче спросить, ваше высоко…

− Просто «господин капитан», − поправил Малиновский. − Теперь такое правило.

− Ваше высокоблагородие господин капитан, − старательно поправился начальник. − Давно нет никакого расписания. Пассажирских нет, и курьерских, никаких… Одне чехословацкие. Иногда диким образом, чаще ночью, как пластуны,  наши пассажирские или товарняк проскакивают. А чехословацкие следуют, когда хотят, маневрируют, никого не спрашивая. Составляют эшелоны, заправляются  водой, углем без спросу и без меры. Как испортят  паровоз, то просто бросают, скидывают с  насыпи. А паровозы, которые на ходу, отбирают силой. Говорят, что дорога теперь сплошь ихняя территория,  чехословацкая. И теперь правила действуют только чехословацкие. А кто их читал, те правила? Так что лучше ихнего начальника поспрашивайте насчет оказии.

− И где же оно, чешское начальство нынче  располагается?

− Там же, где наше было. В моем кабинете, за моим столом. Мне туда теперь ходу нет, отставили меня чехи. Но на службу все равно выхожу каждый день и вовремя. Ведь жалованье совсем потерять могу. Могу?  Или уже потерял? − спросил он Наметкина. − Вот вы, как судейский, можете сказать, положено мне жалованье? Или служба совсем пропала?

− А чехов спрашивал? − поинтересовался поручик.

− Лучше бы не спрашивал, − огорченно сказал станционный начальник. − Только заикнулся − офицер сразу меня по морде… да еще раз, да еще…. С того дня не спрашиваю. Что же теперь? Большевики, не в обиду будь вам сказано, господин капитан, платили справно, даже прибавили. Однако ж  дорога всем нужна − красным, белым, и чехам тоже. Зачем служащих выгонять?

−Да-да, − поспешно заверил Наметкин. – На самом деле никто вас не отставлял, чехи не имели права. Так что жалованье вам положено. Власть обязана заплатить.

− Власть… − вздохнул станционный. − Чья власть?  У кого  теперь власть? Выходит, чехи нас завоевали? Не немцы − чехи победили Россию?

− Скоро все изменится, − заверил капитан. − Надо немного потерпеть. Россию никто никогда победить не может.  Окрепнет наша власть, порядок наведем. И чехов укоротим.

− Когда-то еще? − усомнился начальник.

− Скоро. Уже через пару месяцев.

− А до того как жить? Семью кормить?

− Вот что я вам скажу. Я − капитан Малиновский. Как представитель военных властей, обещаю: жалованье вы получите сполна. И впредь получать будете.

− Ну, ежели так… Благодарю вас душевно, господин капитан. Даже если не сделаете ничего, хоть  утешили.

− Что будем делать, господин капитан? − спросил поручик. − Пешком далеко. До вечера не дойдем. А там, у Ганиной Ямы наши люди работают, уже пятый день без замены.

− Мотор нам не положен.  Упряжка нужна. Реквизировать. С гарантией оплаты. Дадите хозяину  расписку.

− Командование заплатит?

− Разумеется, − сухо ответил капитан. −  Вы сомневаетесь?

− Господин капитан, − подал голос станционный начальник. − Тут такая оказия… Через несколько минут пройдет «Орлик». Бронепоезд чехословацкий. Вам же туда надо, где царскую семью закопали?

Чемодуров вздрогнул и отвернулся.

− Все-то ты знаешь, братец, − усмехнулся Малиновский. − При чем тут бронепоезд?

− Пусть бы он вас и подбросил.

Капитан и Наметкин переглянулись.

− Осталось только остановить военный поезд с вооруженными до зубов  людьми, − сказал следователь. − Я не берусь.

− Знаю я этот бронепоезд, − заявил Шереметьевский. – И командира знаю.

− Ваши предложения?

− Есть у меня  предложения… На пару минут отлучиться разрешите, господин капитан? − спросил поручик, расстегивая кобуру.

− Собираетесь пустить в ход оружие против чехов? Понимаете, что будет, если вы хоть раз выстрелите? Даже если просто пригрозите?

− Не извольте беспокоиться, полковник. Не будет выстрелов. Чехи сами остановят свой бронепоезд. Добровольно.

− Отчего же?

− Из любезности и хорошего воспитания.

С наганом в правой руке, придерживая левой шашку, поручик исчез в домике начальника станции. В тот же момент послышался рев паровоза.

Из-за поворота медленно выполз грязно-зеленый бронепоезд с пятью блиндированными вагонами. Издалека было видно, что штатной броней защищен только паровоз, а вагоны обиты листами обычного  кровельного  железа.

 

 Бронепоезд «Орлик».

 

− И это бронепоезд? − усомнился Наметкин.

− Точно было бы сказать «шпалопоезд». Вагоны изнутри выложены шпалами. Семидюймовый снаряд не выдержат, а пулеметы и малый пушечный калибр − вполне. Да и нет у красных артиллерии крупного калибра.

− Пока нет, − отметил Наметкин.

− Пока, − согласился капитан.

Поезд, щедро выпуская пар, приближался, но справа неожиданно щелкнул семафор, красно-белая «рука»  опустилась: хода нет.

Заревел паровоз, гудочный пар тучей закрыл небо. Сверху посыпались дождевые капли, пахнущие углем. Мгновенный теплый дождь прошелестел и высох, не долетев до булыжника перрона.

Одновременно открылись люки в крышах вагонов, бронепоезд ощетинился пулеметами − два «максима», остальные «гочкисы» и «льюисы».

Дверь паровозной будки отворилась, выглянул чумазый машинист. Начальник станции снял красную фуражку и помахал машинисту. Тот в ответ махнул рукой.

В тот же момент из дома начальника станции показался чехословацкий унтер с перекошенной физиономией. За ним − поручик Шереметьевский,  потирая пальцы правой руки с ушибленными суставами.

Открылась потолочная амбразура штабного вагона, выглянул и зыркнул по сторонам  легионер. Затем отворилась вагонная дверь, и на перрон легко соскочил офицер в русском мундире, подпоручик.

−  Почему закрыт семафор? − раздраженно спросил офицер. − Кто посмел остановить бронепоезд на задании?

Капитан Малиновский козырнул и представился.

− Подпоручик Лебедев, − приложил ладонь к козырьку командир «Орлика».

Через минуту вся группа была в штабном вагоне, и капитан Малиновский угощал командира бронепоезда папиросами «Зефир».

 

  В штабном вагоне бронепоезда "Орлик".

 

Действительно, изнутри стены вагона были выложены железнодорожными шпалами, от них шел удушливо-острый запах креозота, который безжалостно выедал глаза.

Командир приказал открыть блиндированные окна. В вагоне посвежело, запахло спелой пшеницей и васильками − поезд вырвался в открытое поле, а подпоручик делился последними новостями − радостными, как оказалось.

− Огромный успех! − с восторгом заявил Малиновский. − И неужели на всю Казань у красных даже батальона не нашлось?

− Батальон, может, и был, − ответил Лебедев. − Но личный состав − никакой. Необученные рабочие, немного молодежи, пороху не нюхавшей. Внезапный удар с флангов решил всё. С востока −  отряд капитана Каппеля, с запада − чехословаки. Но многим красным удалось вырваться. Бежали пуще зайцев. Трофеи взяты просто баснословные! Даже учету не поддаются. А главное, золото! Весь золотой запас империи. Не говорю уже об оружии и боеприпасах на складах, еще царских.

 

 Генерал Владимир Каппель, знаменитый белогвардейский командир.

 

− Потрясающе! − воскликнул профессор.

− Невероятно! − качал головой капитан. − Уму непостижимо!..

− Откуда в Казани золотой запас империи? − удивился Наметкин.

− Еще в пятнадцатом году правительство по указу царя загнало в Казань имперский запас − на случай сдачи Петрограда немцам, − пояснил профессор Медведев. − Они уже тогда были готовы стать на колени перед кайзером.

− Свежо предание… − буркнул поручик Шереметьевский.

− Просто вас не известили, − мстительно пояснил Наметкин.

− Там было еще и залоговое золото. Для Северо-Американских Соединенных Штатов. Американцы обещали построить за наши деньги пороховые заводы для снабжения нашей же армии. Промышленнику Дюпону химик Менделеев даже формулу лучшего в мире  пороха  передал. Без всякой компенсации. Завод американцы обещали построить к 1919 году.

− То есть, после войны, − усмехнулся подпоручик. – Как раз к столу.

− Много золота взяли? − спросил Наметкин.

− Очень много. Полтысячи тонн. Сорок вагонов.

− Да, колоссальное событие! − повторил капитан Малиновский. − Теперь смело можно утверждать: победа за нами! Уже очень скоро вся Россия будет наша. Лично у меня отныне никаких сомнений.

–  Где вас высадить?  − спросил подпоручик.

– На переезде номер 184. Как раз около Коптяков.

Подпоручик снял трубку внутренней связи и дал команду машинисту.

– Слышал, что Романовых большевики немцам отдали, – сказал подпоручик Лебедев.  − Кроме царя. Что же вам тогда в Коптяках?

– Следствие даст вывод официальный и неопровержимый. От него зависит, как мы дальше будем строить политику –  внешнюю и внутреннюю.

 Штабной вагон бронепоезда "Орлик".

 

Заскрипели, запищали буксы, поезд тряхнуло  –  деревья за окнами побежали назад медленнее и вдруг  остановились.  Поезд  вздрогнул, встряхнулся, как рабочий мерин.  Локомотив  коротко  рявкнул, выпустил пар. И сразу прогудел внутренний телефон.

Подпоручик снял трубку, выслушал.

– Ваш выход, господин капитан.

 Ганина Яма. Фото 1918 года.

 

ЧЕТВЕРТЬ часа пешком по лесным тропинкам − и группа оказалась  в Урочище Четырех Братьев у Ганиной Ямы.

Под огромной березой сидели солдаты, над их головами плыло махорочное облако. Пожилой унтер медленно и снисходительно говорил:

− Ты, Семён, не гони феньку. Я сам сидел в остроге у большевиков, на своей шкуре попробовал.

− И за что тебя? – спросил сосед.

− В облаву попал. Месяц продержали в заложниках, потом выпустили.

− И что? Санатория  у них  там?

− Дурак ты, Семён. Тюрьма − она и есть тюрьма, марципанов не дают. Только я не о том. Как они своих, красных, кто снасильничает  хоть девку, хоть бабу, быстро правят.

− Быстро, гришь?

− А то! Утром арест – вечером расстрел. При мне израсходовали двух своих солдат. Добровольцев с фабрики Злоказовых.

− И что злоказовцы?

− Поповскую дочку снасильничали. Всё − в могилевскую губернию. А чехи − те просто наших девок хватают,  в свою борделю волокут. Никто им ничего.

− Есть и такие курвы  –  сами к ним бегут. За деньги.

− Из нашего села три лярвы к ним наладились. Солдатки, вдовы.

 − Смирнов!  –  подошел поручик Шереметьевский. –  Лясы точишь. А работа?

− Здравия желаю, господин поручик,  –  неторопливо поднялся унтер.  –  Работа работается, тут мы пять минут, перекурить.

− Ну, показывай, что наработал.

Рядом с полузатопленной шахтой у пожарной помпы трудились двое солдат. Мутная вода из шахты  стекала по длинной  брезентовой кишке в затхлое озерцо  − оно же Ганина Яма. Увидев офицеров, солдаты бросили помпу и вытянулись.

− Ты что ж, Смирнов, так и качаешь воду пятый день? − изумился поручик Шереметьевский.

– Как приказано, − ответил унтер.

– Врешь, ракалья! Ты же ничего не  выкачал.

– Господин поручик, качаем даже ночью. Почему  всё так − не взять в толк.

– Что за чертовщина, в самом деле? − озадачился поручик.

Наметкин  прошелся по берегу озерца. Собственно, это была просто большая лужа с обрывистым берегом. Заглянул в шахту, покачал головой.

–  Сообщающиеся сосуды,  –  сказал он.

–  О чем это вы?  –  спросил поручик.

− Шахта и озеро соединяются. Сизифов труд. 

− Вот оно! − воскликнул унтер  Смирнов. − И в голову никому прийти не могло!

− Чтоб пришло, надо сначала голову иметь! − заявил поручик. − Тащи шланг, выводи воду в сторону.

− Зачем вы вообще осушаете? − спросил следователь.

− Там что-то есть… Возможно. Вот здесь, на этой площадке, они сжигали трупы. И закидали пожарище свежей глиной. Чисто сделано, и не догадаешься, чем они трое суток занимались. А вот там  малый костер разложили, закусывали.

− Еще нашли немного всякого, − доложил унтер.

На грязном куске брезента  под сосной лежали обгоревшие пуговицы, снова крючки от платьев, наполовину сгоревшая дамская сумочка, частично изрубленная. Осколки изумруда и несколько жемчужин. Чуть в стороне − небольшой драгоценный камень водянистого цвета. Наметкин взял камень, потёр его рукавом, и камень неожиданно заискрился и заиграл на солнце прозрачными гранями.

− Бриллиант? − предположил Наметкин.

− Без сомнения, – сказал профессор Медведев. – Если здесь, действительно, сжигали трупы инфицированных  животных, то это были очень дорогие животные…

− Андрей Андреевич! – позвал Наметкин. – Ваши водовозы ещё месяц будут качать.

− Вы что-то желаете предложить?  –  вскинулся поручик.

− Желаю. Прикажите прокопать траншею  на склон. И всё.

Шереметьевский переглянулся с капитаном. Малиновский  кивнул.

Через полчаса  траншея была готова, вода из Ганиной Ямы с  шумом хлынула под склон. Скоро показалось  черное илистое дно. Там прыгали несколько лягушек и сверкала чешуей мелкая рыбешка. А еще через час опустел и шахтный ствол. Оттуда солдаты достали осколки гранаты, труп щенка или мелкой собачки, отрезанный человеческий палец и вставную челюсть,  нижнюю.

− Боткина челюсть, Евгения Сергеевича,  –  уверенно сообщил доктор Деревенько. − Или, как минимум, чрезвычайно похожая.

− Как же она могла сюда попасть? − удивился Наметкин.

− Вместе с хозяином,  –  сказал профессор Медведев.

− С хозяином…  – задумался  Наметкин.  –  Но с каким хозяином? Живым? Мертвым?

− Вы полагаете, красные сожгли доктора Боткина живьём?  –  усмехнулся Медведев.

− Извините, профессор, но у нас пока нет оснований полагать, что здесь уничтожали Романовых, − возразил Наметкин. − Которые, по многим основаниям, давно пьют рейнское и мозельское в Германии. Или  пиво «Карлсберг» в Дании.

− Но и для такого рассуждения нет фактов.

− Да, пока нет… В конец концов, челюсть мог потерять кто-то из рабочих.

Медведев достал свою лупу и внимательно рассмотрел зубной протез.

− Фарфор, серебро, легированная сталь… − медленно произнес он. − Не рабочий − богач. Где видели такого?..

− А палец? − спросил Наметкин. − Владимир Николаевич, что скажете?

Глубоко вздохнув, Деревенько рассмотрел палец и указал на след от кольца.

− Отрезали, чтобы снять, − сказал он. − Не отрублен палец − аккуратно отрезан.

− Не знаком вам?

− Очень  ухожен… Маникюр… Похож на… палец государыни, − шепотом сказал доктор. − Но, конечно, полной уверенности нет.

− А собака?

− Ничего сказать не могу.

Наметкин попросил у профессора протез, вынул из кармана мягкую тряпочку и почистил челюсть.

− Не дешевая вещь, − согласился он. − Вы исключаете случайное попадание, профессор?

− Отчего же, − возразил Медведев. − Не исключаю. Но если это все-таки челюсть Боткина, то у живого доктора она выпасть не могла. У мертвого − тоже.

− Простите, не понял! − удивился Наметкин. − Ни живого, ни мертвого?

− Трупное окоченение.

− Тогда тем более его челюсть не могла покинуть хозяина, − заявил Наметкин.

− Могла. При расчленении трупа.

Покачав головой, Наметкин сказал:

− У меня есть еще одна версия. Улики подброшены специально для нас. Чтобы подсунуть нам ложную версию о расстреле семьи.

− Зачем? − удивился Малиновский. − Если их передали немцам, зачем создавать ложный след? Договор не был секретным. Никакого смысла наводить тень на плетень! Во-первых, большевикам выгодно, чтобы весь мир узнал об их великодушии, а не обвинял в зверствах. А ежели бы и впрямь кому-то захотелось бы скрыть факт передачи Романовых немцам, это тоже невозможно сделать. Слишком много людей участвуют в событии − это во-вторых. В-третьих, ежели большевики отдали Романовых немцам, возможно, без бывшего царя, то с какой стати им убивать лекаря? За каким дьяволом устраивать крематорий? Дорого и труда много надо. Закопали бы доктора в общем могильнике  –  и дело с концом. Как вы считаете, Дмитрий Аполлонович?  – повернулся Медведев к капитану Малиновскому.

Поразмыслив, капитан сказал:

− Разумеется, мне тоже трудно сказать что-либо наверняка. Но, безусловно, ради одного трупа Боткина, не стоило несколько  суток  держать  местность в оцеплении и устраивать, как вы изволили выразиться, крематорий. Я более склонен к версии Алексея Павловича. Скорее всего, здесь, действительно, уничтожали животных.  Или останки каких-то особенных  жертв, тайно расстрелянных, память о которых большевики хотели сжечь вместе с их трупами.

− Предлагаю, господа, на сегодня закончить,  – сказал Наметкин.

 

Дальше следствие пошло стремительно и без проблем. Наметкин подробно осмотрел особняк Ипатьева –  от чердака до подвала, сделал опись найденных вещей Романовых. Генерал Гайда позволил ему занять для работы комнату, где размещалась красная охрана особняка. Здесь следователь еще раз допросил Алфёрова и других крестьян. Оформил показания Шереметьевского и  тех, кто в середине июля был задержан у железнодорожного переезда красными.

Через несколько дней он принес новому товарищу прокурора Остроумову протоколы допросов, осмотра Ганиной Ямы и особняка.

– И  это всё?  – удивился Остроумов.

– Так точно. Полагаю, дело можно закрывать.

− Но где ваша версия? Где постановление? Где досудебное заключение? Где, в конце концов, обвиняемые в убийстве Романовых?

− Николай Иванович,– проникновенно ответил Наметкина.  –  Не бывает обвиняемых там, где нет события преступления. Военные власти придумали свою единственную версию  и уперлись в неё, как бараны. Им нужен убитый царь.

− Для какой же надобности? 

− Чтобы пугать заграницу и требовать все больше военной помощи против большевиков.

− Сейчас, после захвата золотого запаса, нам не очень-то и нужна помощь Антанты. Все сами купим, − сказал Остроумов.

− Но чтобы купить, надо иметь продавца. И не алчного зверя, который воспользуется тем, что у нас нет другого выхода, и будет диктовать все, что вздумает… В любом случае, господин прокурор, я не проститутка по заказу. И не буду повторять бред военного начальства, даже если это очень полезный для политики бред.

– На что вы намекаете?..  –  прищурился Остроумов.

– Ни на что. Прошу отставить меня.

Остроумов подумал.

– Хорошо. Дело своим постановлением передайте члену суда Сергееву.

 

Через день Наметкин принес товарищу прокурора требуемую бумагу.

 

«13 августа 1918 года судебный следователь Екатеринбургского суда, принимая во внимание сообщение председателя екатеринбургского окружного суда от 30 июля/12 августа сего года № 56 о передаче дела об убийстве семьи Романовых,

Постановил:

Сдать дело на 26 пронумерованных полулистах.

И.д. судебного следователя Наметкин»

 

– Хорошо,  –  сказал Остроумов.  –  Вам предоставлен бессрочный отпуск.

− Премного благодарен.

− Вы свободны, господин следователь.

 

Насчет свободы Остроумов накаркал.

Как только Наметкин вышел из здания суда, его схватили чехословаки и доставили капитану Зайчеку.

 

С тех пор судебного следователя А.П. Наметкина никто никогда не видел. Пропал бесследно.

 

 

 

 

[1] Брат капитан. Ваш приказ выполнен. Арестованный доставлен.

 

[2] Свободен (чешск.).

 

[3] − Что там у тебя, Марек?

− Несколько русских свиней. Из цирка. Хотят войти.

− В доме есть свинарник?

− Да, а там их подружки, такие же свиньи.

− Так пусти их на колбасу. Давно домашней колбаски не пробовал. Соскучился. Могу сам приготовить.

− Сейчас получишь свежий фарш. Чтоб к вечеру была готова

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Please reload

Избранные посты

3. Новосильцева. Исчезнувшая среди старообрядцев (окончание)

31 May 2020

1/15
Please reload

Недавние посты
Please reload

Архив