2. Чемодуров

26 May 2016

           2.ЧЕМОДУРОВ, КАМЕРДИНЕР    ИМПЕРАТОРА

 

КОГДА за стариком Чемодуровым с лязгом закрылась железная дверь, он долго, остолбенев, стоял посреди камеры, пытаясь понять, что же все-таки с ним произошло. В голове, словно в шарманке с испорченным барабаном, скрипела одна и та же фраза: «Мне бы в Тамбовскую, по выслуге. Еду помирать…» Её он повторял вполголоса, тоже скрипя, пока конвоир не прикрикнул: «Да замолчишь ты, старый!» Но только после двух ударов прикладом в спину, Чемодуров перешёл на шёпот, а потом и затих.

Он простоял посреди камеры часа полтора, но так и не рассудил,  зачем его перевели в одиночку. Ведь и расстрел уже пообещали, и вели на смерть. Потом пошаркал к железной кровати, ножками замурованной в бетонный пол. Кряхтя, забрался на матрас, засаленный и тощий, словно блин. Глубоко вздохнул, закрыл глаза и стал ждать. В голове продолжала свой бег по манежу та же фраза: «Мне бы в Тамбовскую, по выслуге, помирать…»

 

Тем временем в камере потемнело. Настала быстрая, ещё светлая, почти, как в Петрограде, ночь, потом стремительно пришло утро, за ним −  яркий до слепоты  день: окошко, забранное ржавыми толстыми прутьями, выходило на юг. День тянулся мучительно,  к вечеру у Чемодурова потемнело в глазах, так что он  даже рук не мог разглядеть. Он ждал спасительной ночи, но когда бело-жестяное солнце скрылось, облегчение не наступило: теперь старика охватила невыносимая жажда. Тогда-то до него дошло: происходит что-то неладное. Даже непременной параши в камере не нашлось.

С утра он попробовал сначала  слабым кулаком сту­чать в стальную дверь. Потом попытался подать голос. Никто не отозвался.

Скоро Чемодуров почувствовал, что не может пошевелить жёстким, шершавым до боли языком. Он попробовал заплакать. Опять ничего не получилось: слез не оказалось. «Значит, я уже на том свете, −  решил старик. −  Как, однако,  здесь всё похоже на тюрьму... Так, стало быть, мне за грехи отвечать. Без огня. Но и без воды. Лучше огонь, скорее всё прошло бы».

Он забрался на койку и через полчаса погрузился в сумеречное состояние,  и только слабо наблюдал за бегом слов на потолке по кругу: «В Тамбовскую, на выслугу… Помереть бы скорей… Совсем хворый». Для него круглые сутки была одна полутьма, как в вечернем тумане, но именно состояние сумерек сознания помогло ему протянуть ещё трое суток без воды, а на четвертые старик  услышал за окном чей-то неясный шёпот, прерываемый ветром, потом шёпот усилился, голос окреп и заговорил – звонко, ровно, уверенно, порой недовольно, а иногда с порывами, гремя металлом старой тюремной крыши и зашвыривая холодные капли через пустое, без стекла,  окошко.

Почувствовав на лице холодные свежие брызги, Чемодуров стащил исподнее и вытолкал сквозь решётку наружу. Через несколько минут кальсоны страшно отяжелели, и старик едва успел втащить их обратно. Он жадно бросился высасывать из ветхой ткани сначала отвратительно горькую, потом восхитительно чистую и сладкую влагу. Снова вывесил кальсоны за окошко и снова едва не выпустил их из рук – так быстро они набрали воды.

Дождь щедро лил до утра и прекратился внезапно, как и начинался.  Старик успел вывесить и исподнюю фуфайку, несколько раз выжимал воду из белья в грязную ржавую миску, которую нашёл под кроватью. Питья хватило на трое суток, а на четвертые снова пошёл дождь  −  теперь холодный, грозовой, и хлестал ливнем до рассвета. Но почему-то и после того, как прекратился дождь,  взошло солнце и ярко осветило камеру, гроза продолжалась. Гром гремел по всему горизонту с юго-востока, переходя в частый треск залпов. И только к середине жаркого дня все затихло, хотя время от времени звучали отдельные выстрелы: в Екатеринбург вошли передовые части добровольческой сибирской армии, состоявшей из казачьих и чехословацких соединений под общим командованием  полковника Войцеховского.

 

Белые захватили город, почти не встречая сопротивления: красные эвакуировались вовремя. Недолго вели огонь только отдельные мелкие группы, которые прикрывали своих сапёров. Но и они очень быстро скрылись на последнем поезде из нескольких железнодорожных платформ.

 

Проснулся Чемодуров от громкого лязга дверного засова. Тяжёлая дверь со скрипом отворилась. На пороге стояли казачий подхорунжий, при шашке, с нагайкой в руке, и пехотный унтер, который держал в руках раскрытый тяжёлый гроссбух.

Старик скользнул по ним пустым взглядом, решив, что они ему снятся.

– Ну и вонь! – поморщился казак. −  Свиней здесь большевики, что ль держали? Кто таков? – громко и резко спросил он Чемодурова.

Старик медленно, с трудом, встал и молча качал головой, беззвучно шевеля потрескавшимися губами.

Унтер нашёл в книге пальцем нужную строчку и медленно и старательно прочёл:

– «Камера нумер 14. Чемодуров Терентий Иванов, шестьдесят девять лет от рождения, холуй бывшего императора Николая Романова Кровавого…

− Что брешешь, пехота? – возмутился казак. – «Холуй… Кровавого…»  Думай сначала, Парфёнов!..

−  Виноват: так здесь вписано, −  пожал плечами унтер. – Дальше  читать?

−  Читай, да с умом, −  проворчал подхорунжий.

−  Слушаюсь… Так… «Помещён мая 29-го и 1918 года распоряжением военного комиссара товарища Голощекина, расстрелян 18 июля 1918 года. Похоронен в общей могиле для неизвестных лиц».

– Расстрелян? Как это? –  перепросил казак, таращась то на унтера, то на Чемодурова. −  Кто? Он расстрелян?

– Так точно-с. Они, Терентий Иванов, холуй… значит, дворовый человек государя-императора,  и есть расстреляны, −  подтвердил унтер-офицер. −  И захоронены.

Казак разглядывал старика тяжело и молча. Наконец, спросил с подозрением:

– Как же есть ваше имя, настоящее, сударь? И фамилия, если имеется?

– Ась? – не понял Чемодуров.

– Имя, фамилия! –  нетерпеливо повторил подхорунжий.

– Фамилия… − прошелестел Чемодуров. – Разве у меня есть фамилия? – он помолчал, вздыхая. Пожевал губами, поскрёб бороду − холёную, когда служил в Зимнем дворце, блестящую, как шерсть жирного чёрного кота, – а теперь поредевшую и в паршивых пятнах неровной седины. −  У меня нет фамилии…  давно уже. В загробной жизни не бывает фамилий. Меня расстреляли, я давно умер. И не спрашивайте… не мучьте меня больше... Подайте воды. Хоть кружку. Или половину…

Казак подошёл ближе.

– Хорошо, сударь, хорошо. Все ж как вас раньше-то звали?..

– Эх, − вздохнул старик. – Ежели пить дадите… хоть полкружки, я скажу, что звали меня на том, на белом свете, Чемодуров Терентий сын  Иванов. А водворили меня сюда, в преддверие ада,  бесы с красными звёздами, потом не стали давать пить и есть, а потом и расстреляли начисто. Там, в книге той, правильно написано, да?

– Не все в книгах бывает правильно, −  глубокомысленно заметил казак.

– Так может, там про меня записана ошибка? – с надеждой спросил Чемодуров.

– Ошибка, конечно, ошибка! – заверил казак. – Никто тебя, старик, не расстреливал. И красных здесь нет – бежали,  как зайцы. А ты живой и сейчас уйдёшь отседова на свободу.

Старик озирался вокруг, словно только сейчас обнаружил, что находится в тюремной камере.

– Вы и вправду прислуживали государю-императору? – осторожно усомнился казак.

Чемодуров помолчал, потом мелко закивал и зашептал:

– Да, я был всю жизнь, до самой моей смерти  камердинер государя Николая Александровича… а потом государя арестовали, в Сибирь увезли, и я с ним, а он меня отпустил домой в Тамбовскую век доживать – стар я стал и хворый, и меня арестовали бесы.… Только никому не говорите,  –  спохватился он, −  а то снова арестуют.

– Не бойтесь, таперича никто не обидит! – заверил его казак. – А ваши-то  господа? Что-нибудь знаете? Где государь? И государыня где? Наследник цесаревич? Великие княжны? 

– Дайте хотя бы полкружки, −  жалобно всхлипнул старик. −  Сейчас помру.

Казак бросил взгляд на унтера:

− Парфёнов!..

Тот козырнул и исчез.

Подхорунжий взял Чемодурова за локоть, усадил на койку, помог надеть ветхие кальсоны и брюки. Появился унтер Парфёнов. Принёс кружку воды, которую Чемодуров с неожиданной силой выхватил у него и осушил в несколько глотков. Потом замер, словно задохнулся, выронил кружку, она со звоном покатилась по каменному полу. Выпучив глаза, старик несколько секунд глядел на казака. В животе Чемодурова ёкнуло, и его вырвало одной струёй. Казак едва успел посторониться.

– Эге, бедняга, − сочувственно сказал унтер. – Исстрадался-то как…

– Пулю, сволочи, пожалели, – кивнул казак. − Оставили подыхать, как бездомного пса.

– Надо бы ему молока – глотка два сначала, не боле, −  заметил унтер-офицер.

– Да! Позаботься, братец! – приказал подхорунжий.

– Слушаюсь! Сейчас или погодя?

– Сейчас. Потом продолжим –  в комендантской. Парфёнов, приведёшь его.

Через полчаса унтер явился. Он отвёл старика в соседнюю камеру и дал ему полкружки сильно разбавленного козьего молока. Но разрешил только глоток, через четверть часа два, через час позволил  допить остальное.  Приказав старику лежать, унтер кружку унёс. Через час снова принёс, но уже с  коровьим молоком, неразбавленным, а подмышкой держал свежую краюху ситного.

– Вот, ваша милость, −  сказал унтер. −  Половину сейчас можете выпить, а потом часика два вздремните и допьёте. Я за вами приду.

 

Проснулся Чемодуров не через два часа, а к вечеру. Не тронув хлеб, допил молоко, застегнулся на все пуговицы, навалился телом на железную дверь, с трудом отворил ею и медленно пошаркал во двор тюрьмы.

Во дворе, поймав взглядом последний луч вечернего солнца, бывший царский камердинер − совсем недавно осанистый, с важным ощущением собственной значимости для империи, а теперь сухой сгорбленный полуспятивший  старик −  долго смотрел, как оно скрывается за тюремной кирпичной стеной, и широко улыбался беззубыми дёснами −  вставные челюсти, очень дорогие, фарфоровые,  у него отобрали при аресте. Потом вздохнул, медленно перекрестился и пошаркал в комендантскую.

Здесь его провели в кабинет начальника тюрьмы. Самого начальника не оказалось. На его месте сидел офицер, назвавшийся капитаном Горшеневским. Рядом, за другим столом, поменьше, но полностью заваленном учётными делами заключённых, сидел одноногий пожилой чиновник в вицмундире. Обернувшись к двери, он спросил:

−  Это вы  Чемодуров?

−  Я есть, сударь, −  ответил старик.

− Присядьте, тут все про вас говорят… −  инвалид указал  кивком на стул около начальника, взял со стола тонкую папку, протянул ею Горшеневскому.

−  Вот, Сергей Феофилактович, извольте. Чемодуров Терентий Иванович, камердинер бывшего царя. Заключён 24 мая 1918 года.  Записано «расстрелян». Такие у них, у большевичков, нынче порядки. Мир насилья они разрушают!  Расстрелять не могут по-человечески…

Горшеневский открыл папку, но тут же захлопнул её и предложил Чемодурову чаю.

−  Душевно вам признателен, −  проговорил старик. – Я бы, с вашего позволения, съел бы чего. Ложку-две каши. Кружку молока, ежели дадите.

−  Да-да. Непременно, но чуть позже, −  пообещал капитан, сочувственно модулируя голос. – А сейчас извольте ответить на несколько вопросов. Не возражаете?

−  Не возражаю, −  голосом бесцветным, как ростки картошки в погребе, подтвердил старик.

−  Как вы сюда попали?

Чемодуров словно не услышал. Он уставился немигающим взглядом на верхнюю пуговицу капитанского мундира. Зрачки его расширились, челюсть  отвисла.

−  Как попали  сюда? – громче повторил Горшеневский. −  При каких обстоятельствах?

Старик по-прежнему рассматривал орлёную пуговицу и слегка раскачивался. Капитан понял, что царский камердинер заснул с открытыми глазами.

−  Господин Чемодуров! Терентий Иванович! –  ещё повысил голос Горшеневский.

Тот продолжал раскачиваться и вдруг громко всхрапнул. Капитан переглянулся с помощником, встал из-за стола, подошёл к старику и слегка тряхнул его за плечо.

−  Ась? –  встрепенулся Чемодуров.

−  Как вы попали в тюрьму? Арестовали за что?

− Да-да… попал,… −  проговорил старик. – Арестовали меня, арестовали.… Поначалу  обещали отпустить в Тамбовскую, на родину…

Медленно и тихо, иногда замолкая на несколько минут, после чего капитан снова тряс его за плечо и будил, Чемодуров рассказал, что он приехал в Екатеринбург из Тобольска 28 апреля вместе с императором, императрицей и великой княжной Марией. Привёз их сюда какой-то московский комиссар, кажется, Яков его звали.… А может, Василий. Ужасная дорога до Тюмени совершенно разбила старика, и он заболел.

− Сей красный Иаков хотел государя и государыню и всю семью у красных бесов похитить  и увезти. Но ему не дали тутошние.

Капитан и чиновник удивлённо переглянулись.

–  Красный комиссар хотел вас похитить? – переспросил Горшеневский.

− Государя с семьёй.

– Вы уверены? Не ошибаетесь? Зачем ему?

− Чего тут ошибаться? – слегка оживился Чемодуров. –  Государь мне сам говорил. И государыня. Да и так  видел, что Иаков спасал их от большевиков.

−  Вам так доверяли ваши господа? – скептически покачал головой одноногий  чиновник. – И своими секретными планами делились?

–  А чего ж тут не доверять? – обиделся старик. – Много ли мало – тридцать лет служу при троне… то бишь служил. И десять лет при государе Николае Александровиче. А до того – два десятка при великом князе… при Алексее Александровиче. Доверяли, потому как служба у меня такая – молчать надо уметь. Была служба… –  со вздохом добавил старик.   

−  И куда же хотел этот красный… как его? Яков? Василий? – продолжил Горшеневский.

−  Да!.. – обрадовался Чемодуров. – Яковлев –  да, Василий Васильев!.. С ним ещё барышня была… интересная такая. Комиссарка. Только никакая она не комиссарка.… Очень интересная. Даром что стриженая.

−  И куда же все-таки красный комиссар Яковлев намеревался отвезти царскую семью? −  вернул его к делу Горшеневский.

−  Отвезти? Кого? А, −  государя… Сначала в Москву… а потом… не ведаю, куда, −  тихо и медленно ответил старик.

−  Может, в Германию?

Чемодуров подумал, потом отрицательно качнул головой.

−  Нет, не в Германию. Государыню могли, а государя −  нет.

− Не ошибаетесь? –  усмехнулся чиновник. – Вам же просто могли не сказать.

− Не могли, −  с неожиданной твёрдостью возразил Чемодуров. – Я бы знал. Государь меня предупредил бы непременно.

Теперь недоверчиво хмыкнул Горшеневский.

− Стало быть, император во всем вам доверял?

−  Нет, не во всем, конечно, −  согласился Чемодуров. – В военных или в других государственных делах я ему был не советчик. А про Германию – всё доверил бы. Я всё про то знаю.

−  Враньё!  – с нетерпеливой брезгливостью хмыкнул чиновник. – Большевики с немцами  давно сговорились германскую шпионку и бывшую царицу Александру со всей семейкой выпустить за границу к родственникам  – это все знают. А вы тут нам сказку про белого бычка…

−  Господин Модестов! Алексей Автономыч… − укоризненно склонил голову Горшеневский, и тот недовольно замолчал.

−  Может, куда сначала и собирался Яков, может, кто и договаривался, да только их величества никогда не согласились бы у Вильгельма искать пристанища, −  возразил Чемодуров. – Они хотели в Англию или в Крым и больше никуда. И государь, и её величество  много раз мне говорили: «Лучше смерть в России, а к кайзеру не поедем!»

Одноногий Алексей Автономыч злобно расхохотался.

−  Положительно, не сатрап самодержавный Романов-кровосос, а спартанец Леонид какой-то! Врал он вам. И не только вам! Кайзер Вильгельм брат Николаю Кровавому −  вот в чем всё дело!

− Не родной. Двоюродный, −  возразил старик. −  И  государыне кузен.

− Все равно, у них там давно было всё слажено. Большевики перед кайзером на задних лапах пляшут. Вот они и увезли туда всю семейку. А государь ваш про вас и не вспомнил, оставил у большевиков на расстрел.

Чемодуров обиженно замолчал и закрыл глаза. Горшеневский  обеспокоился, как бы старик снова не заснул.

− Что ещё важного  можете нам сказать? −  громко спросил капитан. – Извольте продолжать.

−  А что там продолжать. Господин… господин… −  показал взглядом на чиновника. −  Господин…

−  Модестов, − подсказал капитан.

–  Да, Дестов… Он, чай, знает поболе моего. Я ему и говорить не буду. А вам, господин капитан, скажу: перед моим уходом из острога ипатьевского доктор Деревенько  передал государыне письмо с воли. От её родного брата,  герцога Гессенского Эрнеста… Дай Бог памяти… –  он погладил себя по лбу. – Его светлость писали государыне, что кайзер зовёт её в гости, то бишь не в гости, а на жительство, но только её и дочерей с наследником. Вот тогда государыня мне и сказала: «Лучше казнь в России, чем приют у кайзера». Так брату и отписала[1].

− Она что же – читала вам письмо герцогу прежде отправки? − едко усмехнулся чиновник.

Старик бросил на него презрительный взгляд и отвернулся.

−  Так-так, –  вздохнул Горшеневский. – Но все-таки продолжайте.

−  Что продолжать −  про кайзера?

−  И про кайзера тоже.

−  Про кайзера мне больше неведомо. Ещё что хотите?

−  Про ваш арест. И где на самом деле ваши хозяева?

Чемодуров поразмыслил.

−  Здесь где-то они.

−  Да  их след простыл давно, лакейская твоя морда! – крикнул Модестов и стукнул костылём по полу.  

−  Алексей Автономыч, ещё раз прошу, −  недовольно проговорил капитан. – Видите – он едва жив, забывает, о чем его спрашивают.

−  Не забуду! – возразил Чемодуров. – Я все хорошо помню. Только пусть господин Дестов молчит.

−  Он помолчит,  –  пообещал Горшеневский.

− Я сильно расхворался, как сюда приехали, −  продолжил старик. – Совсем разбитый, расслабленный стал. Работу работать не мог. Попросил у государя отставку −  домой поехать в Тамбовскую, доживать до смерти. Государь сначала огорчился, потом обнял меня, расцеловал,  благословил и выдал  рубль золотой со своим портретом – за верную службу.

−  Ха-ха! – не выдержал Модестов. – Какова щедрость, а?  За тридцать лет  службы −  рублёвик. Крез, поистине Крез.

–  Красные бесы у нас у всех деньги отобрали, –  угрюмо возразил старик. – До рубля золотого не добрались. Государь в сапоге спрятал. Я вот давеча, когда ещё в остроге ипатьевском жил,  у шельмеца Авдеева, главного тюремщика, спрашивал, выпустят меня из-под ареста иль нет. Два дня Авдеев думал, потом сказал, дескать, советская ихняя власть меня выпускает за старостию лет и я могу идти. Только вышел за ворота, так они меня снова заарестовали и теперь пригнали сюда, в тюрьму, то есть.

–  Такие у них порядки! И обещания, – качнул головой капитан. – И так у них во всем. Нельзя им верить ни на грош.

–  У нас другие порядки? – хмыкнул Модестов.

–  А дальше что? – спросил Горшеневский, не отвечая Модестову.

–  Сначала вроде ничего было, –  затуманился старик. – Два раза в день есть и пить давали. Отхожее ведро опять-таки же было – порядок. Прогулки опять же…

–  Вас сразу посадили в одиночку?

–  Да, только не в эту, в другую. На прогулках я многих видел.

–  Кого же?

– Да вот… господин Татищев, его превосходительство… Илья Леонидович, генерал-адъютант − тут содержался… С ним Василий Александрович Долгоруков, гофмаршал. Потом привезли матроса Нагорного и повара Седнева. Их всех расстреляли – так стража говорила. Не знаю…

–  И больше никого не видели?

–  Настеньку, –  ответил Чемодуров и замолчал.

Горшеневский и Модестов терпеливо ждали. Наконец, Модестов  спросил:

–  Кто же эта Настенька?

– Настенька… –  вздохнул старик, –  Настенька – это Гендрикова. Графиня Гендрикова Анастасия Васильевна. Все её очень любили, особенно, государыня. Ещё потом Шнейдер привезли,  Екатерину Адольфовну, гофлектриссу - учительшу при дворе, значит. Потом схватили Волкова – он камердинером при государыне состоял. А ещё была великая княгиня Елена Петровна.

–  А фамилия княгини? Она что – тоже из Романовых?

– Как замуж вышла – да, стала из Романовых, –  пояснил старик. –  Когда вышла за великого князя Иоанна Константиновича.  А до того – принцесса Сербская. Сам великий князь, супруг ейный, Иоанн −  в Алапаевске, под замком у красных,  а она здесь.

–  В Алапаевске были под стражей пятеро или шестеро Романовых и граф Палей. И сестра царицы Лизавета с монашенкой Варварой, прислугой,  –  вставил Модестов. – Красные сообщали, что их наши похитили. Вы слышали что-нибудь?

–  Нет, –  сказал  Горшеневский. – Ничего не известно наверняка. Не думаю, что похитили. Иначе бы вы не спрашивали.

–  А Михаил? – спросил Модестов старика. – Брат царя, ну – тот, кто отказался принять престол? Что он? Где?

–  Ничего не знаю.

–  Я знаю! –  торжественно заявил ему Модестов. – Бежал Михаил Романов! Благополучно бежал. Это уж – без сомнений. Тоже немцы вывезли – аэропланом. Теперь великий  князь то ли в Японии, то ли в Китае, то ли в Сиаме[2].

–  Вы  уверены? – все-таки усомнился Горшеневский.

Модестов откинулся на спинку стула и некоторое время, снисходительно улыбаясь, смотрел на капитана.

–  Дорогой вы наш Сергей Феофилактович! – наконец, с сожалением улыбаясь, произнёс он. – Пока вы там воевали, мы здесь были более информированы – не в обиду вам будь сказано.   Одно дело – фронт, куда не поступают новости. Другое – здесь, в лапах большевиков и, что ещё хуже, эсеров. Когда каждый день и каждый час ждёшь, что тебя схватят как заложника и без суда отправят в Могилёвскую губернию.    

–  В ссылку? – спросил Чемодуров. −  Так ведь это далеко же….

Модестов приложил указательный палец к виску и сказал, все так же улыбаясь:

–  Пиф-паф и –  voila tout![3] И ты в Могилёвской.

Горшеневский покачал головой и ничего не сказал.

–  Тем не менее, в нашем здешнем положении было одно преимущество –  сведения. Самые разные. От прессы, от иностранных дипломатов и представительств, от слушателей Академии генштаба[4] да и от большевистских источников тоже. Про красные газеты распространяться не буду, однако же, телеграммы иностранных агентств приходили. Кстати, и царь выписывал несколько местных большевистских газет и даже совдеповские «Известия».  Так что совершенно точно: великий князь Михаил живёт и здравствует.  А касательно остальных Романовых, великих князей, коих содержали в Алапаевске, двести вёрст отсюда… Те, в самом деле, неделю назад бежали. Это было не трудно:  не в застенках их держали, а в обычной земской школе, почти без охраны.

–  Да, слышал, –  подтвердил Горшеневский. – Был циркуляр на этот счёт. Но подробностей не знаю.

– Ничего особенного. Была перестрелка, на месте остались трупы красного солдата и одного из похитителей – нашего офицера. Личность его, насколько мне известно, не установлена. Полагаю, что капитан Кирста[5] может рассказать про это похищение подробнее. И про царскую семейку тоже. Да что Кирста! Вот начальник штаба у красных, у самого Берзиня служил, −  полковник Симонов, честный русский офицер, герой. Многих пленных и заложников из-под расстрела спас. Он теперь здесь. Вот у него самая точная информация, прямо от стола, так сказать: Романовы, семьёй, ещё недавно были в Перми, весь выводок  – большевики женщин и мальчишку эвакуировали. А в доме  инженера Ипатьева, где Романовых держали, большевики театр с расстрелом устроили, чтоб народ успокоить: уж очень  люди требовали, рабочие особенно, чтоб Николашку-стервеца расстреляли прилюдно, на Вознесенской площади. Иначе, обещали, сами на клочки разорвут, причём, вместе с совдепами и чекистами, которых местная пролетарская публика открыто обвиняла в измене. А что большевикам оставалось делать? У них немцы в командирах. Даже Ульянова-Ленина на коротком поводке водят. Договор у них,  Брест-Литовский. Его же выполнять надо! Согласны? Пусть бы попробовали не выполнить. Так что воленс-ноленс пришлось большевикам Романовых охранять,  как зеницу ока. Себе дороже.

Капитан и Чемодуров слушали Модестова с напряжённым  интересом.

–  И царь тоже с ними был в Перми? – спросил Горшеневский.

–  Да, был.  

–  Как-то все же неправдоподобно выходит… –  словно извиняясь, произнес  капитан. –  Чистый  Луи Буссенар.

– Полагаете, большевики сами себе врать будут? Особенно своему командующему армией и начальнику штаба?

Чемодуров часто задышал, на глазах у него выступили слезы и он разрыдался.

–  Слава Богу! Слава Богу! Они живы! В Перми!.. Господь спас.

–  Все-таки в Перми? – спросил Горшеневский.

Модестов немного помедлил.

–  Есть, правда, дополнительная информация. Но пока не проверенная.

–  О чем же?

Модестов снова помолчал немного.

–  Серьёзные и ответственные чины −  назвать не могу, вы понимаете, убеждены, что Романовых и в Перми уже нет. Дочерей −  точно. Их вывезли немцы  на двух аэропланах  – по соглашению с красными. Улетели три-четыре дня назад. Ночью. Все дочери царские были в костюмах авиаторов.

–  Вот как! – удивился Горшеневский.

А Чемодуров жадно смотрел то на чиновника, то на капитана, переживая каждое слово. Модестов выдержал ещё паузу.

–  Так-то вот! – произнес он.

–  Да-а, – протянул Горшеневский. – Очень интересно. И обнадеживающе. Хорошо бы, разумеется, к сему сюжету хоть какие-нибудь доказательства.

Модестов развёл руками:

–  Ничем не могу возразить, –  согласился он. – Но вот сегодня с утра я был в доме на Вознесенском – в том  самом доме, собственном инженера Ипатьева… И кое-что там нашёл.

–  Там мы все содержались, –  тихо вставил Чемодуров. – Здесь, в тюрьме, красные стражники  болтали, что там, в доме, они будто бы и расправились со всей августейшей семьёй. И радовались, на наше горе глядючи.

–  Вот видите? – воскликнул Модестов. – Издевались над вами, звери, а сами  приказ кайзера Вильгельма выполняли. А нашим монархистам и  всем, кто хотел бы снова посадить Николашку на трон, германцы  и большевики дали знак:  можете не стараться, господа монархисты, теперь уж некого восстанавливать. Для этого они и расстреляли в подвале каких-то лиц, а объявили всенародно, что Николай расстрелян. И в газете пропечатали. Следы, в общем,  заметали.

–  Так что там, в особняке? – напомнил Горшеневский.

– Бедлам, форменный кавардак. Бездельников понабилось, зевак – как тараканов на помойке. И я был вынужден обратить внимание коменданта , что дом следует взять под охрану. Если не возьмёт, всё растащат праздношатающиеся. Да-с, разворуют на сувениры, вплоть до крыши. Определённо там остались  следы, улики, доказательства – ну, хотя бы того, что дочери царские на германских аэропланах улетели. Есть там кое-что, многое есть… –  со значением добавил Модестов.

–  И что же? Интригуете нас, Алексей Автономович. Охотно признаю, хорошо у вас получается.

–  Ах, любезный Сергей Феофилактович, –  отмахнулся Модестов. – Какие мои интриги! Не до них. А доказательства, что княжны улетели на германских аэропланах улетели, в самом деле, есть и серьёзные. Сам видел.

–  Что же?

–  Они перед вылетом переоделись и загримировались, чтоб походить на мужчин, точнее, на своих же спасителей, немецких авиаторов.

–  Вот как? А отчего же вы так уверены?

– Там, понимаете ли, в комнате великих княжон, найдены их волосы, в косы заплетённые и отрезанные. Бесспорно: четыре косы, волосы разного цвета от четырёх разных барышень. Кроме Романовых, там никаких девиц никогда с такими косами не было. 

–  Волосы? –  удивился Горшеневский. −  Зачем же отрезать?

– А вы попробуйте надеть на голову авиаторский шлем, если у вас длинная коса.

–  И пробовать не буду! – засмеялся Горшеневский.  

–  Позвольте, сударь, –  робко подал голос Чемодуров. – Это не то. Это не совсем  те косы…

–  Как так «не те»? – обернулся к нему Модестов. – Вам что-то не понравилось, любезный?

–  Нет-нет… Всё нравится, –  испугался старик.– Только вот… Великие княжны никаких кос здесь не обрезали. 

– Тогда чьи же? Кому принадлежат? Может, вам? – раздражённо спросил Модестов.

–  Великим княжнам, –  ответил Чемодуров.

–  Ничего не понимаю −  чушь! – заявил Модестов. −  Так все же − те или не те?

–  Видите ли, сударь, – осторожно произнес Чемодуров. – Эти косы, числом четыре, княжны привезли с собой из Петрограда. Им там пришлось постричься –  насовсем, по-солдатски, когда заболели. В Царском, зимой, в прошлом году, в марте. От хвори волосы выпадать стали. Вот и отрезали. И с собой косы привезли.

Модестов брезгливо посмотрел на старика и повернулся к Горшеневскому.

–  Деменция полная, –  кивнул он в сторону  бывшего царского камердинера. −  Видите?

–  М-да, –  неопределённо протянул Горшеневский. 

–  Или вот ещё, –  продолжил Модестов. – Родственница императрицы –  сестрица родная Лизавета, которая из Алапаевска сбежала. Всем давно известно, что эта Елизавета Фёдоровна – профессиональная германская шпионка, как и её августейшая сестрица. На жаловании у кайзера −  он ей тоже кузен. И прикрытие себе придумала для отвода глаз военной контрразведки –  монахиней заделалась. Шпионь себе направо и налево – и ничего.

–  Да-да, –  подтвердил Горшеневский. – Я тоже слышал. Бесспорно, кто заподозрит монахиню да игуменью к тому же? К смертной казни была приговорена за шпионаж. Но выкрутилась, сука немецкая[6]. Сестричка, конечно, поспешествовала.

–  Несомненно! – подхватил Модестов. – А сама бывшая императрица всегда была агентом кайзера на содержании. Как тут не выручить сестру, а тем более коллегу! Вот вам и разгадка, почему именно братец Вильгельм озаботился, а не братец Георг, английский король. Кто же ещё согласится приютить германских шпионок? Какая держава? Только Германия.

 Чемодуров попытался что-то возразить, даже привстал, но, видно, в последний момент передумал и снова опустился на стул, совершенно огорчённый.

–  Что? – спросил его капитан. – Что-то добавить  хотите?

–  Да, сударь, добавить, –  несмело проговорил камердинер. – Кайзер Вильгельм, хотя и в родстве состоит.… Однако ж,  императрица Александра Фёдоровна терпеть Вильгельма не могла, можно сказать, всегда ненавидела. Сильнее ненавидела она разве что Керенского.

–  Да-с, –  вздохнул капитан. – Керенский… Герострат проклятый, масон, хуже Ленина. Все развалил, все пустил по ветру. Попадись  мне, проклятый адвокатишка, эсер, мизерабль! Вот первый виновник всех наших бед. На части живого мерзавца перочинным ножом разрезал бы! Ещё в прошлом июле можно было на что-то надеяться, ввести диктатуру и сохранить государство и армию. Но как только Ааронка объявил генерала Корнилова[7] изменником и отдал приказ его арестовать, все полетело в пропасть. Безвозвратно. Ленин, конечно, тоже мерзавец, но гораздо меньший −  хоть не врёт о  своих целях и армию, пока нам вражескую, восстанавливает.

–  Только вот насчёт Ааронки, –  заметил Модестов, –  вы, мой дорогой коллега, не совсем правы. Точнее, совсем неправы.

–  Как не прав? – даже поднялся со стула Горшеневский. – Что вы имеете в виду? Что имеете возразить?

–  В том, что именно Керенский является перед державой и перед всеми русскими людьми преступником номер один, вы абсолютно правы. Расстрела для него мало. Да и живьём разорвать на части – несправедливое наказание. Слишком гуманное. Вот только насчёт его еврейства – чушь, сказки для дураков. Или для тех, кто свою политическую или общественную бездарность оправдывает кознями всемирного кагала. Еврейство Керенского или Ленина − увёртка для нашей кретинизированной  интеллигенции и тупого офицерства. Для части офицерства, для части его, конечно!  –  поспешил добавить чиновник, со значением глядя в глаза Горшеневскому.   

–  Так-так, продолжайте, пожалуйста, –  невозмутимо кивнул капитан.

– Керенский родился не так далеко от наших мест, там же, где и Ленин, –  в Симбирске. По отцу он из духовенства, по матери – из потомственных дворян, хотя одна из прабабок Керенского была крепостной крестьянкой. Это точно, я специально интересовался. А вот о том, что Керенский был масоном, –  правда, но все молчат. И что всё Временное правительство было масонским – опять молчат! А почему молчат? Да потому что тайна сия ещё более страшная, и кагал перед масонством меркнет.

–  Вы так убеждены? – удивился Горшеневский.

–  Абсолютно! – заверил Модестов.

–  Да откуда же у вас такие сведения? Такие деликатные сведения?

–  Деликатные  – да, –  с усмешкой согласился Модестов. –   Из надёжного источника, будьте уверены[8].  

Горшеневский встал, подошёл к окну и задумался, глядя во двор.

–  И все же с волосами у вас, сударь, не то  вышло-с, –  подал голос Чемодуров, обращаясь к Модестову.

 –  У меня? С моими? –  расхохотался чиновник и шлёпнул ладонью себя по лысине. –  Куда уж дальше?

–  Великие княжны здесь уже стрижеными были, только шапочки надевали, когда из дому выходили, чтоб внимания излишнего не привлекать.

Модестов только усмехнулся.

–  Вам бы… Вам бы, Терентий Иванович, отдохнуть, как следует. И поспать. Чтоб не воображали невесть что и не сочиняли.

–  Да, надо бы, –  грустно согласился старик. –  Уж, наверное, в Тамбовской…

Вошёл давешний унтер. Принёс тюремную миску с горячей гречневой кашей и оловянную ложку. Поискал глазами, куда бы поставить.  

Модестов взял свои костыли и тяжело поднялся со стула.

–  На мой стол ставь, служивый, –  предложил он. – Идите сюда, Терентий Иванович, откушайте на здоровье.

Чемодуров сидел над тарелкой и все не мог приступить к еде. Плакал, роняя слезы в кашу. Горшеневский громко кашлянул.

Старик поднял на него глаза и затих. Медленно проглотил первую ложку, посидел и зачерпнул второй раз.

–  Вот и хорошо, –  ободряюще улыбнулся капитан. – Вот и славно.  

Когда Чемодуров доел и попытался встать, комната закружилась, и он с трудом устоял.

–  Благодарю покорно, –  выговорил Чемодуров. – Теперь я могу к себе?

–  К себе? Это куда? – спросил капитан. – Ах, да! Понял. В камеру?

–  Да, в неё −  больше некуда. Соснуть бы немного…

–  Проводи! – приказал Горшеневский унтеру.

Тот бережно взял старика под локоть и повёл к двери.

У порога Чемодуров остановился. Обернувшись, спросил:

–  Господин капитан, а я мог бы?.. Сходить туда… в дом?

–  Ипатьева?

–  В его, в его…

–  Боюсь, как бы вы не опоздали, –  отозвался Модестов. – Не наши, так чехособаки  там половину разграбили.

–  А мне ничего не надо, –  сказал Чемодуров. – Моего там ничего нет. Мне поглядеть.

–  Наверное, можно, –  сказал Горшеневский.  –  Только следует  вам завтра, никак не сегодня – теперь поздно, с утра обратиться в комендатуру к подполковнику Сабельникову или  к капитану Малиновскому. При штабе составлена дознавательская группа –  особая. Упомянутые господа офицеры её возглавляют. Они-то вам и нужны.  Может статься, и вы им понадобитесь.

– Так я, значит-с, того… – поднялся Чемодуров и стряхнул с колен несуществующую пыль. – Того-с... э-э-э, значит, как ваша милость скажет, я могу идти-с?

– Идите, идите!  – энергично закивал Горшеневский.

А Модестов хмуро пожал плечами и уставился в бумаги, всем видом своим говоря: надоел, без тебя дел полно.

– А потом у вас есть куда идти? – спросил Горшеневский.

Но старик не ответил. Он застыл у открытого окна и смотрел поверх цветов герани на подоконнике на тюремный двор.

– Терентий Иванович! – позвал капитан.

Старик вздрогнул  и выговорил изумлённо:

– Спасён! Спасён, слава Господу и Царице Небесной! – и широко перекрестился.

 – Знакомый? – заинтересовался Горшеневский, подходя к окну.

Прискакал и Модестов на одной ноге, оставив костыль у стола.

– Ещё один воскресший? – ядовито осведомился он.

 

 

 

 

 

 

 

   

 

 

 

[1] В декабре 1918 года корнет Крымского Ея Величества  полка Сергей Марков  в Киеве свидетельствовал, что в конце апреля он привозил императрице письмо от её брата Эрнста Гессенского с предложением убежища от имени кайзера  –  только для неё и дочерей. Но она отказалась оставить  мужа и сына в Советской России. После чего, утверждал Марков, кайзер условия изменил, и вся семья была вывезена из Екатеринбурга в ночь с 16 на 17 июля. Все живы, все в безопасности. Корнет заявлял, что знает, где находится Романовы, но сказать не имеет права. Похоже, врал, по крайней мере, наполовину (авт.).

 

 

[2] С 1939 года –  Сейчас Таиланд. Даже в 1920 году французская газета «Фигаро»  (№ 277 от 4 октября 1920 г.)  сообщала, что великий князь Михаил Романов спасся, бежав из-под ареста в Перми, и, в конце концов, нашёл убежище при дворе Сиамского короля (ред.).

 

[3] Вот и все (фр.).

 

[4] 1917 году Академия генштаба была эвакуирована из Петрограда в Екатеринбург.

 

[5] Начальник военного уголовного розыска добровольческой армии.

 

 

[6] В  1915 года 12– 14 июня в Москве прокатилась волна антинемецких погромов, вызванные поражениями русской армии. Толпы разъярённых людей разграбили сотни магазинов, чьи владельцы имели немецкие фамилии. Собравшись на Красной площади, толпа требовала от царя отречься и передать трон Великому князю Николаю Николаевичу, повесить Распутина, а  императрицу, «немецкую шпионку», постричь в монахини. Её родную сестру Великую княгиню Елизавету, игуменью Марфо-Мариинской обители, расстрелять –  тоже как «шпионку», которая к тому же прячет в монастыре своего родного брата герцога Эрнста Гессенского, разумеется, кайзеровского агента. Потом шумная манифестация двинулась к монастырю за «шпионкой» и агентом, но дальше дело не пошло. С трудом московские власти подавили волнения, применив оружие (Ред.).

 

[7] 25 августа 1917 года генерал Л. Г. Корнилов с верными ему войсками предпринял неудачную попытку низложить Временное правительство, арестовать Керенского и установить военную диктатуру – на переходный период, до открытия Учредительного собрания. Керенский подавил бунт всего лишь только одной телеграммой о смещении Корнилова с должности. «Храбрый» мятежный генерал бежал на Дон, где казацкая старшина не приняла ни его, ни добровольцев белого движения.

 

 

[8] Двоюродный брат Модестова, приват-доцент Александр Порфирин, состоял в русской военной масонской ложе петроградского филиала «Великий Восток Франции». Был ли сам Модестов масоном, точно не известно (авт.).

 

 

 

Please reload

Избранные посты

Из переписки с академиком В. В. Алексеевым

9 Nov 2019

1/11
Please reload

Недавние посты